Мое собственное понимание проблемы достаточно ясно представлено в сформулированных выше вопросах. Современная мысль и опыт научили нас быть чувствительными в том, что касается представления и изучения «Другого» посредством расового мышления, бездумного и некритичного принятия авторитета и авторитетных идей, социально-политической роли интеллектуалов, огромной ценности скептического критического мышления. Возможно, если мы вспомним, что изучение человеческого опыта обычно имеет этические, если не сказать политические, последствия, в хорошем или плохом смысле, мы не будем так равнодушны к тому, что делаем как ученые. А что может быть лучше для ученого, чем человеческая свобода и знание? Возможно, нам также следует помнить, что изучение человека в обществе основано на конкретике человеческой истории и опыте, а не на сухих абстракциях, не на смутных правилах и произвольных системах. Тогда проблема состоит в том, чтобы сделать исследование соответствующим и некоторым образом сформированным опытом, который был бы освещен и, возможно, изменен самим исследованием. Любой ценой снова и снова нужно избегать ориентализации Востока, ведь результатом этого станет лишь «улучшение качества знания» и «снижение» самомнения ученых. Без «Востока» останутся только ученые, критики, интеллектуалы – люди, для которых расовые, этнические и национальные различия важны меньше, чем общее дело поддержки человеческого сообщества.
Я действительно верю, и в своей другой работе я пытался показать, что на сегодня в гуманитарных науках сделано достаточно, чтобы снабдить современного ученого такими идеями, методами и знаниями, которые могли бы обойтись без расовых, идеологических и империалистических стереотипов, подобных тем, которые породил во время своего исторического господства ориентализм. Я считаю, что ориентализм оказался несостоятельным не только в интеллектуальном, но и в человеческом отношении, поскольку, встав в извечную оппозицию к бóльшей части света, которую он счел себе чуждой, ориентализм оказался не в состоянии соотнести себя с человеческим опытом и не смог его даже распознать. Всемирная гегемония ориентализма и всё, что он отстаивает, теперь могут быть преодолены, если мы сможем пожать плоды подъема политического и исторического сознания народов по всему миру в XX столетии. Если у этой книги и есть будущее, оно заключается в скромном вкладе в решение этой проблемы и в предупреждении: такие системы мышления, как ориентализм, дискурсы власти, идеологические фикции – оковы разума – слишком легко создаются, применяются и сохраняются. Кроме того, я надеюсь показать моему читателю, что ответ на ориентализм – это не оксидентализм. Ни один из бывших «восточных» людей не утешится мыслью, что, сам некогда бывший «восточным», он, вероятно, – очень вероятно – займется изучением новых «восточных» или «западных» людей, созданных им самим. Если в знании об ориентализме и есть смысл, то он в том, чтобы постоянно напоминать нам об искушении вырождения знания, любого знания, повсюду и всегда. Сейчас, возможно, даже больше, чем прежде.
Девять лет назад, весной 1994 года, я написал послесловие к «Ориентализму», в котором, пытаясь прояснить, что я, по моему мнению, сказал, а что – нет, остановился не только на тех многочисленных дискуссиях, которые возникли с выходом моей книги в 1978 году, но и на том, как работа по представлению «Востока» подвергается всё большим искажениям и неверным истолкованиям. То, что сегодня я нахожу это скорее ироничным, чем раздражающим, свидетельствует о влиянии возраста, вступившего в свои права вместе с неизменным снижением уровня ожиданий и уменьшением педагогического рвения, обычно сопровождающими зрелость. Недавняя смерть двух моих главных наставников – в интеллектуальных трудах, в политике и в делах личных – Экбаля Ахмада[1089] и Ибрагима Абу-Лухода (он был одним из тех, кому эта работа была посвящена), принесла много печали и огромное чувство утраты, а также смирение и решительное упрямое намерение продолжать работать. Дело вовсе не в оптимизме, а скорее в вере в нескончаемый процесс эмансипации и просвещения, который, на мой взгляд, определяет и направляет интеллектуальное призвание.
