– Почему? – тан Адан даже заинтересовался. Хотя и понимал, что ничего интересного не услышит. Это ж обыденность. Я могу творить все, что захочу. А вот меня в ответ нельзя бить ногами. Потому как не за что! Это ж Я!
– Отец вас…
– Переживу.
Роман пытался что-то кричать, ругаться, но тан Адан дал знак конвоиру, и тот выпихнул заключенного в коридор.
Бесполезно.
Ничего эта сволочь не поймет. Никогда. Не судьба, увы…
Антония вошла в больницу. Медленно, словно опасаясь… чего?
Нет, не заразы. Но сама эта атмосфера… вот такая, с запахом, с ругательствами, со стонами… с обреченностью, разлитой в воздухе! Бедность, горе, тоска… просто так сюда не попадают. Или если очень плохо, или если заботиться некому…
Тони поднялась по лестнице, прошла по коридору.
Вот и палата, которую оплатил тан Аракон. Две палаты.
И сначала она зашла к Хулио. Лакей был бодр и весел, собирался выписаться и набить морду Роману.
Не получится? А если он все-таки выйдет с каторги? Лет через десять? И вряд ли выйдет? На соляных рудниках такие твари не выживают? Да и пес с ним.
А вот с Ритой было хуже.
И порвали ей много чего, как объяснил врач, и психологические травмы….
Насилие – всегда насилие. Как бы его ни заворачивали в красивую обертку, оно что-то необратимо ломает в женщине. А как потом жить с этим переломом?
Вот этого никто не скажет. Тут каждая женщина должна справиться сама.
– Лежит и лежит, – вздохнула соседка. – И в потолок смотрит…
Антония присела рядом с Ритой на кровать, застеленную сероватым больничным бельем. Коснулась тонкого запястья.
– Рита…
Девушка даже головы не повернула.
– Рита… – можно было сказать многое. Сказать, что жизнь не кончилась, что это не клеймо, что… Тони выбрала ту сторону, которая была ближе некромантам. – Хочешь сходить на суд? Этих подонков обязаны приговорить к каторге!
И в глазах девушки блеснула-таки искра интереса.
– И Романа тоже!
– Он же Мондиго!
– А тан Адан решил не сообщать ничего его отцу, – ухмыльнулась Тони. – Пусть сначала суд состоится, а уж потом… поняла?
Рита поняла. И уже вполне рассудочно повернула голову, поглядела на Тони. Куда и депрессия делась.
– Суд? Когда?
– Дней через десять, может, меньше. Следователь точно не сказал – хочешь, я для тебя узнаю?
– Хочу!
– Тогда тебе надо срочно поправляться. А то врачи не отпустят. Тан Адан оплатил лечение и для тебя, и для Хулио, он тут в соседней палате. Заглянешь к нему при случае?
– Он…
Тони отлично догадалась, о чем сейчас думает Рита. Все же это – свидетель ее позора. Боли, унижения…
– Ага, он за тебя жутко волновался. Все жалел, что Роману шею не свернул, когда мог.
– Мне тоже жаль.
– Не переживай, мы с ним еще сквитаемся, – Тони наклонилась к самому уху Риты. – Вот поедет он на каторгу, специально придем полюбоваться. И всего хорошего ему вслед пожелаем. Как Лассара могут.
Рита улыбнулась.
Зло, болезненно, скорее, оскалилась, но все же! Это был хотя бы зародыш улыбки!
– Лассара?
– Что-то и я умею. Даже с непроявленным даром.
– Тони… ты это сделаешь?
– Кто его там на каторге проверять будет?
Побаивалась Антония справедливо. Проклятия приравнивались к уголовным преступлениям, и карались соответственно. Если обнаруживались, а это было несложно. Каждый врач может, с соответствующим оборудованием. Некроманту – так и просто посмотреть хватит. Но каторга? Действительно, кому там Роман нужен – в соляной шахте? Кто его проверять будет?
Да хоть ты с утра до вечера жалуйся! Особенно надсмотрщикам! Авось, да поверят! И лишний раз – кнутом! Сволочь!
Зато Рита заулыбалась. Все же мстительность – одна из главных черт любой женщины.
– Тони… спасибо.
– Это тебе спасибо! Если бы ты не подняла тревогу, я бы и отреагировать не успела. Прости, что не помогла.
– Как? Их много было, а ты одна…
– Я поэтому и метнулась за подмогой. Страшно было – жуть! Темно, улицы пустые, а вдруг они кого на стреме оставили? Неслась я как угорелая.
Девушки переглянулись и улыбнулись. Кажется, у Антонии появилась… подруга?
Лежащая на соседней кровати пожилая женщина вышла вместе с Антонией. Правда, Тони не думала, что это ради нее. В уборную захотелось, наверное. Или к медсестре….
– Ты молодец, девочка. Мне уж страшно за дуреху стало, лежала, как мертвая.
Тони посмотрела на собеседницу внимательно. Да, это уже не старость – дряхлость. Волосы белые, словно пух одуванчика, руки тоненькие, как у младенца… видно, что смерть уже стоит за плечом женщины. И все же она не сдается до последнего. Это хорошо.
– Вы за ней приглядите? Сеньора?
– Пригляжу, сколько уж мне осталось. Я ей хоть и объясняла, что насилие – не конец жизни, а она все не верила. Плакала, а потом и реветь перестала. А это плохо.
– Очень плохо, – согласилась Антония, которая в своей деревне от правды жизни застрахована не была. – Очень…
– Ничего. Раз о мести задумалась – отживеет.
Антония кивнула и попрощалась. Да, выправится! Никуда не денется.
А Роман – сволочь! Так, Тони, спокойно! Держи себя в руках, не надо его проклинать!
Потом. Это – потом…
В этой комнате камин горел – всегда.
Зимой, летом, весной, осенью…
Просто – всегда.
