У дверей палаты меня кроет окончательно вместе с подступающими рыданиями и желанием вырвать собственное сердце, которое качало кровь, поддерживая мои черные стремления… и в итоге стоило едва ли не жизни моему сыну. Доктор что-то говорит, я просто не понимаю, что именно, плач Данилки окончательно сносит мне башню. Я не могу даже сделать несколько шагов ему навстречу, сжать ладошку, поддержать, показать, что я рядом и все будет хорошо, – красное пятно на детском плечике с торчащими сколками расплывается пеленой перед моими глазами. Отлично. Пациентов сегодня будет двое…
Непроизвольно бью по рукам кого-то в белом халате, закашлявшись от запаха нашатыря. Готов ударить снова, но благоразумие берет верх, сглаживая агрессию голосом моей любимой девочки.
- Меня пустят туда? Черт, приди уже в себя! Никто не умирает!
Никто не умирает. Мне нужно немногое – всего лишь подтверждение из губ той, кому я никогда не перестану доверять и никогда не отпущу. Тянусь навстречу ее теплу, которое не скрыть за холодной отстраненностью высоких октав и практически врачебного цинизма, забирая одним судорожным глотком, выпивая без остатка, оставляя после себя убивающий холод.
- Ты замерзла! – я не могу ее отпустить, она же заснет сейчас от этого невыносимого холода. Срываю свой пиджак, укутываю ее плечи буквально на ходу. Она так спешит уйти, а я не могу допустить, чтобы холод выпил ее окончательно… Только не сейчас, когда я в очередной раз осознал, что именно эта девчонка для меня значит!.. Я не сразу бросаюсь вслед за ней. Застываю в дверях, не в силах поверить увиденному.
Она улыбается и что-то ласково говорит Данилке, который перестал плакать и смотрит на нее, открыв рот. Сердце срывается вниз, выбив испарину и сжав горло приступом слез, когда детская ладошка осторожно, но доверчиво сжимает ее пальчики. Я смотрю на двух самых дорогих мне людей и понимаю, что готов любоваться этим до бесконечности. Пытаюсь прогнать неуместные мысли. Счастливая семья. То, что должно было произойти семь лет назад и чего меня так жестоко лишили…
Когда она уходит, зажимая вену, в которое вкатали, как мне пояснят позже, обычное успокоительное, я разрываюсь между желанием кинуться следом или наконец обнять сына, которого готовят к операции. Отцовское начало берет верх.
- Ну как же такое могло получиться? Что ты натворил? – снотворное начинает действовать, я смотрю, как его темные глаза заволакивает приближающейся дремой, затем вижу его улыбку:
- Так ты теперь не уйдешь на свою работу, папа?
- Не сейчас, мой герой. Ну, так зачем ты это сделал?
- А ты не будешь ругаться и хватать ремень?
Не могу удержаться, опускаю ладонь на пылающий лобик и качаю головой:
- Нет, героев не бьют ремнем. Так ты специально?
- Да, я всегда знал, что стекло разобьется молотком, только поскользнулся… Но я не специально! Я хотел только немножко поцарапаться, чтобы Беллатриса подняла крик, и все…
- А где она была, когда ты крушил мебель?
- А я ей насыпал в чай четыре таблетки. Те, шипучие, что ты пьешь, когда не можешь заснуть, и она захрапела сразу! Можешь ее уволить, твоя трусишка сказала, что меня теперь в разведку заберут… – зевок и тихий смех, снотворное начинает действовать. Между хаотично сбивающимися мыслями: куда смотрела дипломированный педагог, какого черта я повторяю ошибки своих родителей, опасность миновала и куда делась Юля, приходит страх. Он вообще не выбирает, когда ему приходить. Моя Юля показала мне свою сторону света, согревающую теплом и прощением, лишь с одной целью… отнять себя, дав мимолетную надежду?
Когда Данил засыпает и его увозят в операционную, я едва слышу доктора, заверяющего в том, что переживать вообще не о чем. Мне достаточно. Секунды воруют это время, а я просто ничего не могу с собой поделать, как и сдержать вздох облегчения.
Она здесь. Уставшая, все еще нервно вздрагивающая от каждого шороха после недавнего потрясения, терпеливо ожидающая… чего именно? Дальнейшего приговора? Или готовая отдать свое тепло дальше, пусть даже ценой моральной гибели от переохлаждения?
