Я не люблю вспоминать события этого вечера. Мне проще заставить себя забыть. И я даже отчасти благодарен быстрой смене декораций. Не помню, как смог взять себя в руки и унять разгоряченную толпу, объявить торги закрытыми и не сойти с ума, не имея ни малейшего понятия, куда Ника уволокла мою Юлю. Меня хватило даже на продолжительную обличительную речь с вовсе не наигранным возмущением относительно соблюдения правил и нанесенного клубу оскорбления. Мысли Никеи остались невысказанными, но я прекрасно знал, что же она имела в виду: будь здесь Штейр, ничего подобного бы не случилось…
Меня разрывали на части два взаимоисключающих желания – закрыть Юлю от этого кошмара собственным телом, забрать ее ужас и успокоить… а вместе с тем я не мог унять взбесившегося монстра, который за всем этим трэшем сумел рассмотреть основное: моя девочка вызывала желание. Количество тех, кто хотел ее защитить и спасти, зашкаливало. Ревность выбила напрочь все: страх за нее, нежность, раскаяние и чувство вины. Мой внутренний зверь требовал крови, немедленного обладания и окончательного закрепления своих прав. Я был готов прямо сейчас выволочь ее на опустевший помост в своем ошейнике, заорать в полный голос, что она принадлежит мне и я вырву все, что торчит, любому, кто посмеет в этом усомниться.
Когда я остаюсь с ней наедине… это не описать словами. С одной стороны, я мысленно благодарен высшим силам за то, что моя девочка не сломалась. С другой же - просто не готов к подобному спокойствию с отстраненным падением фраз и беспрекословным согласием.
Мне всегда будет нужно больше. Ее пламя. Этот огонь противостояния и сражения. Ее уникальность и несгибаемость. Хочется трясти мою уставшую девчонку за плечи, чтобы вернуть прежнюю реакцию, и хочется верить, что все это временно. Завтра я снова увижу этот блеск в ее глазах и испытаю забытую ярость от бушующей непокорности. Сейчас я должен отвезти ее домой и уложить спать. Мы оба не в том состоянии, чтобы выяснять отношения.
Когда звонит мой личный телефон, я готов разбить его об стену. Я не знаю, кто так не вовремя решил услышать мой голос, но заведомо готов спустить всех собак. Голос няни моего сына сбивается от тревоги и страха, я могу разобрать только отдельные слова… Падение… Как? Каким образом столик из стекла разбился? В той дизайнерской студии еще год назад заверили, что это категорически невозможно…
Волна ярости отступает… но лишь с тем, чтобы накрыть новой с головой. Перед моим затуманенным сознанием проносятся события последних вечеров, и сердце зажимает в тиски отчаяния и безысходности…
«Тебя никогда не бывает дома! Тебе твой лекторат дороже меня! Вот почему ушла мама! Ты только обещаешь, а сам никогда не приезжаешь! Вот умру, будешь знать!»…
Мне проще было зажать в углу Константиновну и провести с ней долгую беседу, чем признать свои ошибки. Говорят, детство оставляет неизгладимый отпечаток на сознании каждого из нас – подрастая, мы волей-неволей берем на вооружение модель поведения собственных родителей, даже если именно это в свое время причиняло непереносимую боль. Как ни пытайся сделать все с точностью наоборот, это будет заложенной программой, от которой никогда не избавиться.
Я не сразу понимаю, что Юлька что-то говорит. В ее голосе стальные нотки, и от этой смены ролей выбивает чувством нереальности происходящего. Минуту назад она апатично смотрела в пол, соглашаясь с триумфом моей власти, сейчас я помимо воли подчиняюсь усиленной хватке ее пальцев на своем запястье; не разбираю слов, но они не оставляют выбора железобетонной уверенностью и подавляющей бескомпромиссностью. Кто здесь лидер и кто оказался сильнее? Я ищу ответ на этот вопрос всю дорогу. Мне хочется обнять ее, держаться за ускользающую реальность тепла и поддержки, без этого я просто сойду с ума сию же минуту – но она не обращает на меня внимания. Не видит, что я тянусь к ней сквозь преграды потерявшего смысл самоконтроля и ненужной сейчас показной дистанции. Мне не нужно много. Или согрей, или оттолкни, я сойду с ума без этого. Зачем ты показала мне отголосок своего тепла? Чтобы отнять его в ту же секунду? Я близок к отчаянию, и мне больно от мысли, что она сейчас это увидит и поймет.
Я был готов ее уничтожить. И в тот же момент она всегда была, будет и останется единственной, к кому я вне зависимости от времени и дистанции буду тянуться, как к свету, дышать ею, даже когда сорвусь. Потому что другого настолько близкого человека больше никогда не будет в моей огненно-черной реальности…
