Наверное, у нас есть дар останавливать время, причем у обоих одновременно. Оно в который раз зависает, а я смотрю в его глаза, цепенея от ужаса и отчаянной решимости одновременно. Сколько оттенков у абсолютной тьмы? Мне кажется, я знаю их все, видела настолько часто, что привыкла. Но такого градиента от тёмного до угольно-черного абсолюта, который выстреливает по моему сознанию в момент пересечения взглядов, мне никогда еще не приходилось встречать. Это предел. То, что было раньше, и рядом не стояло с подобным.
Я не успеваю ничего понять и даже закричать. Вспышка обжигающей боли обдает мою щеку, полоснув по виску и затылку – вопль ужаса и возмущения гаснет в застывших связках, так и не прорвавшись наружу. В тот же момент эта боль в затылочной части высекает искры из глаз с безжалостным рывком за волосы и воротник халата. Недоумение и все еще неверие в происходящее погружают в непонятный транс, гипнотическую апатию олененка перед прыжком тигра, их не в силах окончательно прогнать даже новая боль от удара по второй щеке.
Я теряю равновесие. Пол с белоснежным ковровым покрытием стремительно приближается, боль простреливает кисти, которые я автоматически выставила вперед, чтобы не впечататься в него лицом – это мало помогает, колени глухо пульсируют тупой болью от ушиба о недостаточно мягкую поверхность.
- Мало, сука? Я мало тебя трахал? Тебе недостаточно? – его руки тянут за волосы вверх, до боли впиваются в предплечья, пальцы перемещаются на мое лицо, вдавив скулы, заставляя приоткрыть рот. – Сколько раз он тебя в**бал? До или после ресторана, е**ная б**дь?
Я все еще в шоке, недоумение, страх и обида сражаются на поле боя за собственное лидерство, но почему-то ясно понимаю, о ком он говорит. Власенко. Мне хочется заверить его в том, что ничего не было, пока еще не поздно, но психосоматический зажим сковал мое горло. Я не могу даже закричать.
- Мне надо было отдать тебя этой своре желающих, драная шлюха! – слезы все-таки брызнули из моих глаз от новых парных затрещин. Боль, неприятие, несогласие, страх и ужас с обреченной покорностью просочились в кровь, разрушая плотину шока. Кажется, я пыталась вырваться, когда он в буквальном смысле слова втащил меня за волосы в гостиную и швырнул на диван, особо не прицеливаясь. Падая, я задела боком угол столика, бокал с недопитым вином опрокинулся, разбившись на осколки. Несколько острых граней впились в изгиб моего локтя, но я даже не заметила этой боли. Символично до неправдоподобности, мелькнула неуместная мысль, вновь напомнив о том, что этажом выше спит моя дочурка.
- Прошу тебя… она спит… Прошу тебя! – я не могла говорить и кричать. Даже шепот сложно было разобрать в этом ужасающем оцепенении. Лицо пылало, в коленях и запястьях пульсировала глухая боль, от мелких осколков, вонзившихся в руку, на месте порезов разливалось неприятное жжение. Я поймала его взгляд, который расплывался под рефлекторными слезами пока еще физической, а не душевной боли. Абсолютная тьма не погасла ни на грамм, кофейная радужка слилась со зрачком, приняв один с ним цвет. Ярость. Безумие. У подобных ему людей оно выглядит именно так: внешнее спокойствие и ледяное пламя, скрывающее извержение вулкана внутри. Потеря контроля. Окончательный срыв. Никакой пощады.
- Да мне по**ать, что она спит! Она знает, что ее мать – конченая шлюха? – я потеряла счет пощечинам и непроизвольно взвыла от очередной. Физическая боль уничтожала мой шок, усиливая ужас и безвыходность положения. Я готова была упасть к его ногам и умолять остановиться, но сейчас Дима не был настроен слушать мои оправдания. Он все для себя решил, поверил в комфортную ему правду и выстроил стратегию моего окончательного уничтожения. Кроме того, залился алкоголем для окончательной храбрости. Да предоставь я ему сейчас доказательства, ту же абстрактную видеозапись, в которой мало намека даже на безобидный флирт, он бы ни за что не свернул с пути, который считал для себя единственно правильным. Только сейчас я осознала в полной мере весь кошмар своего положения, поняла, что значит быть игрушкой, бесправной вещью подобного ему мужчины. Нет никаких границ, которые священны и не подлежат уничтожению, нет уважения и милосердия к близким жертвы, словно они сами виноваты в том, что стали ее родственниками, нет права на последнее слово и защиту… нет даже права на справедливость. Если хозяин усмотрел в обычной улыбке недопустимый для бесправной сабы интерес не к нему – приговор не подлежит никакому обжалованию. Если хочешь выжить, ты должна стать безликой тенью, бездушной куклой в пыли у его ног, живые игрушки не подают голоса, не умеют чувствовать и принимать решения. И у тебя нет другого выбора. Будь я одна, уснула бы беспробудным сном, чтобы потом, возможно, восстать против подобной власти. Сейчас же у меня не было такого права.
