- Да, хозяин, - автоматически отвечаю я, не обращая внимания на отмороженных бодигардов. Его взгляд на миг темнеет и гаснет, когда он понимает, что я не прикалываюсь и не паясничаю, но готова поспорить, что он доволен моей полной и безоговорочной покорностью.
- В постель. – Я закрываю глаза, когда мы остаемся одни, позволяю раздеть себя, не думая ни о чем и не замечая, как катятся слезы по щекам. Что, если моя доченька откроет глаза в пустой палате, незнакомой и чужой, и меня не будет рядом? Увы, я ничего не в состоянии с этим поделать. Мой господин отдал четкий приказ. Поверь, мое зернышко ореховое, моя девочка дорогая, если я его не послушаюсь, тебе может быть гораздо больнее. Потерпи ради нас обеих немножко. Мне хочется мысленно пообещать ей, что скоро все закончится, но я знаю, что теперь все только начинается. Мысленно желаю ей спокойной ночи и замираю возле огромной кровати.
- Спать, моя девочка. Просто выспаться. – А знаешь, мне все равно, начни ты рвать меня изнутри до кровавых ссадин или петь колыбельную. Я сдалась. Ничто больше не имело значения, жизнь в очередной раз загнала меня в тупик, испробовав последнее средство. У меня самой напрочь отсутствовал инстинкт самосохранения, поэтому мне наглядно продемонстрировали, что бывает, когда по твоей вине страдает родной тебе человек. Странно признаться, я ожидала всего, чего угодно, но того, что его целенаправленный выстрел рикошетом ударит по моему ребенку… наверное, такое мне могло присниться только в кошмарном сне.
Это не было спланировано. Роковая случайность, гипервзрыв нашего окружающего пространства, который уже оторвал нас друг от друга, разомкнув нерушимую связь. Отдаление и деструкция шли своим планомерным ходом. Контузия от этой вспышки хаоса была настолько сильна, что никто из нас не осознал этого сразу.
Я не смогла спать долго. Счастье, что вчера он оставил меня одну, хотя в этом апатичном ко всему, кроме происходящему с Евой, состоянии я бы вряд ли это заметила. На огромных настенных часах шесть утра, их стрелки, кажется, замерли и не двигаются. Я забыла обо всем, кроме дочери. Хочется крушить стены, заставить его проснуться и отвезти меня в больницу. Мысль о том, что мне ничего не стоит задушить или зарезать его спящего, быстро гаснет. Страх и боль за мою девочку сейчас вытеснили диктатуру ледяной зимы, которую я впервые ощутила в тот вечер, когда плохо было его ребенку. Я знала, что делать с чужими детьми, чтобы снять боль и вызвать улыбку. Сейчас же мои руки были безвольно сложены, признавая его абсолютную власть. Я была согласна на все, что угодно, за одну призрачную гарантию того, что никогда больше ничего подобного с моей кровиночкой не повторится. Добровольное жертвоприношение во имя самого дорогого человечка. Никакого восторженного обреченного волнения, легкости от упавшего с плеч выбора и эротического желания. Я просто подчинилась и разучилась дышать полной грудью с ним рядом. Полярность сменилась, вытеснив романтику прочь.
Я отказалась от завтрака. Мне сейчас не лез кусок в горло. Ева там одна, что, если она зовет меня, а я не могу прийти? Лавров остался невозмутимым в ответ на мою практически истерику и тихие просьбы ехать как можно быстрее и велел съесть все, что находилось на тарелке. От роли безоговорочного победителя он не собирался отказываться ни на миг.
Алексей Лагутин, детский психолог высшей категории, оказался невысоким мужчиной с незапоминающейся внешностью. Я была практически на пределе, когда мы появились в больнице, рвалась к Еве и ожидала осуждения в глазах светила медицины. В произошедшем с ней была исключительно моя вина. Сражаясь с Лавровым в бесконечной и все-таки обреченной рано или поздно на поражение войне, я не смогла защитить дочь. Если бы можно было повернуть время назад, я бы согласилась на все с первой встречи. Эти мысли не давали мне покоя, слезы постоянно прорывали блокаду успокоительного, мне пришлось прятать глаза за темными очками во время разговора. Потрясла своей невозмутимостью речь доктора, который – отчаяние сжало мое сердце – был полностью в курсе дела произошедшего. Нет, он меня не осуждал, заверял в том, что сильной психологической травмы у ребенка не останется, если я проведу с ней краткую разъяснительную работу. Животный мир высшей политической элиты вне закона, каждый горой друг за друга, ничего нового. Эта мысль тлела на задворках моего сознания, но я едва дослушала маститого психолога до конца. Если Еве станет лучше от подобной рокировки произошедшего, я это сделаю. Справедливость и прочие сказочные материи оставим наивным романтикам.
Лавров не стал преследовать меня по пятам. Временная передышка и предупреждение светила медицины сделали свое дело, и я сорвалась с места, не спрашивая ни у кого разрешения. И без того потеряла много времени.
