Орхидея съела их всех полностью

Они смеются, но это добрый смех, и, выходя из поезда, Бриония задается вопросом, почему, интересно, люди не выпивают каждый день, ведь жизнь тогда становится куда приятнее. Дальше – поезд до Сэндвича, только – черт! – машина-то, кажется, припаркована в Рэмсгейте! Черт-черт-черт! Можно было остаться в этом поезде и доехать до нужной станции по прямой. Впрочем, следует ли ей сейчас садиться за руль? Что, если она слегка переборщила с алкоголем? Придется позвонить Джеймсу. Вдобавок в том поезде есть вагон первого класса, она устроится в нем и подумает о том, что могло бы произойти, останься она в том, первом поезде. Бриония представляет себе, как идет в туалет, и самый страшный тип (тот, что говорил, что отделает жену) следует за ней. Грубо прижимает ее к умывальнику и потом, ну, в общем, имеет ее на все лады, несмотря на ее жир, возраст и все остальное. В ее фантазии он ведет себя очень грубо, и…

Бриония не успевает опомниться, как оказывается в туалете, где пытается мастурбировать, но это задача не из легких, потому что, во-первых, в уборных поездов юго-восточного направления всегда воняет кислятиной, как нигде больше, а во-вторых, уборные эти слишком тесные. В конце концов ей приходится упереться ногами в стену, чтобы можно было раздвинуть их пошире и… О… Так, ладно… И все его друзья. Она представляет себе, что он берет по пятьдесят пенсов с каждого, кто ее трахает. И это происходит всякий раз, когда она покупает что-нибудь в “Праде”, – она делает это каждую неделю и не испытывает при этом чувства вины. Не то чтобы она испытывала чувство вины сейчас, но все же. Двое его друзей одновременно. А может, сразу трое. Один – в рот, другой… Бриония шепчет: “Ну давай же, воткни мне, ты, мерзкая жирная скотина”, потому что мужчины в ее фантазии – мерзкие жирные скотины вроде тех, которых показывают по Пятому каналу в образовательных фильмах о педофилии, а затем она кончает и тихонько содрогается, пока кто-то кашляет за дверью.

Она возвращается на свое место. Что это было? Какого черта она тут себе нафантазировала? Это вообще как – СМЕШНО или, скорее, страшно, потому что у нее едет крыша? Интересно, если у нее едет крыша, то в ницшеанском смысле или нет? Мужчины действительно творят такое со своими женами? Конечно же, нет. Это всего лишь фантазия, безобидный… Но постойте-ка, а что же говорили те парни в поезде? Они шутили, да? О боже. Бриония снова хихикает, на этот раз просто сама с собой. Ведь, правда же, смешно. Кому рассказать… Нет, понятное дело, что никому нельзя рассказать о том, как ты дрочила в туалете юго-восточного поезда, представляя при этом, как тебя подвергают домашнему насилию какие-то гопники. Нет, ну кому расскажешь? Никому. Разве что по пьяни. Бриония открывает один из пакетиков “Поросенка Перси” и съедает все мармеладки. Потом откидывается в кресле и понимает, что не знает, о чем думать дальше.

И тут, откуда ни возьмись, на нее нисходит чувство, будто она абсолютно неуязвима. Если вдруг какой-то там гопник явится изнасиловать ее, она просто стиснет его в кулаке и расплющит, сомнет в комок, как использованную бумажную салфетку. Да она сама его изнасилует. Ей это ничего не стоит. Она представляет себе, как спокойно выходит из поезда – да, прямо просачивается сквозь стекло, пока поезд мчится вперед, до того она неуязвима, – поднимает его (ну да, прямо весь поезд) правой рукой и зашвыривает подальше во Вселенную. Жизнь – лишь шутка, вдруг понимает Бриония. Вот взять, к примеру, ее саму: сидит себе в этом поезде, подчиняясь законам существования никчемного представителя человеческой расы, а на самом-то деле она супергерой космического масштаба. Она может запросто выйти из поезда, из жизни, да хоть из самой Вселенной – стоит только захотеть. Но пока она этого не хочет, потому что пока быть никчемным представителем – это, ну, как бы…

Снова дома, а Джеймс ВЕСЬ ДЕНЬ водил детей по лавкам старьевщиков и аукционам, Холли вместо этого хотела играть в теннис, Эш теперь голодный, да вдобавок у Холли появился еще целый ящик таких книг, которые ей, похоже, рановато читать, и у Эша синяк в том месте, где его ущипнула Холли, а Холли ущипнула-то его только из-за того, что он первым ее ударил и к тому же безо всякой причины называл ее Лолли. Головная боль у Брионии начинается где-то в области лба и оттуда расползается в стороны, утвердившись ровно над ушами. Она вспоминает о единственном уцелевшем пакетике мармелада и вручает его детям, чтобы разделили на двоих. Но Холли швыряет пакетиком в Эша, выбрав момент, и попадает ему прямо в голову.

– Холли!..