нает беседу со своего мужицкого происхождения. Не такая вы¬
игрышная ставка в борьбе за американское признание!
Он горд, и когда журнал «Критик», видимо, из добрых побуж¬
дений приписывает ему постановку «Преступления и наказания»
и «Братьев Карамазовых» в Художественном театре, он снова
возмущается и протестует: его восхищает гений Станиславского,
но он никогда с ним не работал, очень жаль, но дело обстоит
именно так! Он пришел к Достоевскому самостоятельно, а Ху¬
дожественный театр эти знаменитые романы вовсе не ставил
(МХТ поставит «Карамазовых» четыре года спустя). Американ¬
ские друзья говорят Орленеву — это ошибка, но не поношение,
а похвала: МХТ — единственный русский театр, о котором знают
в Америке, что же касается Станиславского, то за дальностью
расстояния он с него не взыщет. Орленев не слушает их доводов
и просит Назимову, уже бегло читающую по-английски, чтобы
она переводила ему только ругательные статьи.
Он наивен, Флоренс Брукс в «Сэнчури мэгэзин» называет его
простодушным. Планы у него смелые, и он охотно о них расска¬
зывает («Более искушенный человек из осторожности не стал бы
их обсуждать вслух»). У него будет новая труппа, костюмы он
закажет в Париже, и самое главное — пьесы он будет показывать
циклами: ибсеновский цикл, горьковский, гауптмановский; воз¬
можно, еще Толстой, возможно, еще Метерлинк. Мысль новая и
обещающая, по законам театрального рынка ее до срока надо
держать втайне, он же по своей бесхитростности все как на духу
выкладывает сразу. И при таком простодушии он бывает резок и
нетерпим. «Большой враг всякой рекламы», вспоминает Врон¬
ский, он вел в Америке постоянную борьбу с менеджерами, кото¬
рые не гнушались никакими средствами для доходных сенсаций;
эти прожженные дельцы его побаивались, зная, что ссоры с ним
пе всегда кончаются благополучно, он может затеять скандал,
Драку — и хлопот не оберешься.
Может быть, так и случилось, когда во второй приезд Орле-
нева в Америку какой-то импресарио с богатым воображением
инсценировал покушение на актера как на представителя про-
тиворомановской, противомонархической оппозиции, покушение
по всем правилам — с выстрелами, погоней и подоспевшими жур¬
налистами. Затея эта показалась Орленеву пошлой и бесстыд¬
ной, и он был так разъярен, что перепуганный делец долго избе¬
гал встреч с ним. Деловая Америка к идеализму Орлеыева, к его
неспособности и нежеланию найти «форму адаптации», к его
«глупым контрактам», к его честности даже в мелочах отнеслась
как к непростительному чудачеству. Но оказалось так, что эти
странности, это рыцарство и бескорыстие, эти «донкихотские ком¬
плексы», по мере того как шло время, создали ему нравственный
авторитет в артистической среде, с которой он был связан. Вот
почему весть о банкротстве Орленева весной 1906 года была так
неприятна его почитателям. Одним потому, что эта злосчастная
история все-таки бросила тень на его имя. Другим — их было го¬
раздо больше — потому, что его бескорыстие было так жестоко
наказано.
И был еще один аспект интереса к гастролям Орленева, уже
чисто художественный, связанный с его манерой игры. Даже та¬
кие знатоки истории русского театра, как Ю. В. Соболев, не
вполне представляли себе, какое глубокое впечатление произвели
гастроли Орленева на американскую публику. Скандальный де¬
нежный крах, которым они закончились, так подействовал па
дореволюционных театралов, что в их памяти остался только горь¬
кий итог этих гастролей. Веселые стишки фельетониста и редак¬
тора-издателя журнала «Рампа и жизнь» Лоло (Мунштейна) —
неплохая тому иллюстрация:
Лоло ошибся: он написал пенса, надо бы цента. И хотя аме¬
риканский дядюшка, действительно, оказался скопидомом и не
поддержал гастролей Орленева, можно ли их потому считать бес¬
цельными? Предшествующее изложение доказывает неоснова¬
тельность этого взгляда. И не только потому, что, по словам жур¬
нала «Кольере», искусство Орленева послужило нравственным
уроком для американцев: оно строилось на убеждении и звало
к просвещению, но и потому, что оно вторгалось в заповедную
область поэзии и техники актерской игры. Тот же «Кольере» пи¬
сал: игра русских актеров так же «отличается от нашей более
грубой игры, как манера Мопассана отличается от манеры наших
средних журналов», печатающих рассказы с предписание счаст¬
ливыми концами, и далее продолжал: «по нашему более или ме¬
нее дилетантскому пониманию, пьесы», которые играет Орленев,
«даже нельзя назвать пьесами. Это, скорее, образы жизни, пере¬
