У нее екнуло сердце при мысли, что в этом самом наряде могла венчаться горемычная Елизавета, которая была так же сложена, как и она, и почти такого же роста.
Будущая государыня позвала слуг и приказала приготовить ванну – себе, а как возвратится ее жених, то и ему. Душистое мыло, масла и благовония, которые, по-видимому, очень любил Раду Красавчик, нашлись в избытке.
Когда возвратился Андраши, он увидел Иоану благоухающей, прибранной, с косами, свившимися кольцами на висках и прикрытыми тончайшим белым покрывалом, в женском платье из богатого зеленого шелка, который очень шел к ее глазам. Такая перемена несказанно обрадовала его. И у него нашлось, чем порадовать невесту.
- Архиепископ только спросил – христианин ли я, - произнес венгр. – Я поклялся в этом на кресте и на Библии. Я сказал, что у меня православное сердце, и предъявил перстень Дана и печать моего короля.
Он в волнении прервался.
- Владыка пресек мои дальнейшие слова, сказав, что считает это достаточным для полного признания моих прав, – прибавив, что после Раду Красавчика готов помазать на княжение и не такого благочестивого и благородного человека, как я…
Иоана рассмеялась.
- Прими ванну и оденься, как это подобает, государь, - сказала она. – Думаю, ты сегодня же станешь князем, а следом за этим и моим мужем!
Коронация была не так торжественна, не так всеохватна, как мечталось до сих пор Иоане, - лился свет сквозь разноцветные стекла собора, раскачивались кадильницы в благовонном дыму, тянули славословия низкие голоса певчих, но собор не был полон и наполовину. Пришли все их валашские бояре, которыми позволили это раны, явилась и горстка знатных людей Тырговиште; также пришли и католики – из военачальников Андраши. Но даже все вместе эти дерзкие высокие господа составили совсем небольшую армию.
Албу тоже стоял здесь, хотя ему было худо и сильно болела голова, – но торжества своей княгини он пропустить никак не мог.
Помазание Белы Андраши не было народным торжеством, народным делом. Над этим народом власть в смутные годы сменялась слишком часто, и вера властителей слишком разнилась, чтобы войти к простым людям Валахии в сердце. Из всех князей последних лет овладеть сердцами подданных смог только Влад Дракула – и беспощадною своей любовью к людям, и страхом перед собою, и страданием за всех…
После того, как на победителя была возложена корона и все пали перед ним на колени, свершилось и его венчание: тогда на колени стал он сам, рука об руку с боярской дочерью, по праву разделившей с ним честь и славу.
На головы им возложили венки из золотых листьев – и Иоане вместо сияющего счастьем лица супруга представлялся лик Иисуса: помолодевшего, потому что Бела Андраши сбрил бороду, оставив только усы, в венце славы вместе тернового венца; еще лучше, еще краше Спасителя. Он поцеловал ее, подняв покрывало, и Иоана засмеялась и заплакала сразу…
Потом все отправились во дворец и сели за пиршественный стол – совсем скромный стол; но они не сознавали, что едят, что пьют, а только глядели друг на друга и улыбались с выражением людей, очутившихся во сне. Никто, казалось, до конца не верил, что это взаправду.
В брачном покое для государя и государыни приготовили пышное ложе, льняные простыни и шелковые покрывала, застилавшие перину из гусиного пуха. По углам кровати, в изголовье, горели свечи.
Иоана задолго до ночи осталась одна – в длинной шелковой рубашке, в сафьяновых восточных туфлях, новобрачная долго расчесывала волосы; она то садилась на ложе, то вскакивала и снова принималась расхаживать по спальне. Иоана простирала руки, будто бы обнимая желанную грезу, ощущая на своих устах поцелуй любви… потом роняла руки и опускала голову, принимаясь не то браниться, не то молиться. О, как ей было томно, трудно!
- Поскорей бы ты пришел! Или вовсе не приходил, мука моя! – шептала она, сжимая кулаки. Какие неженские руки! Какая доля!
Двери со скрипом отворились и снова затворились.
Иоана вздрогнула и отступила от человека, приближавшегося к ней с пламенем во взоре. Когда Бела Андраши подошел на расстояние нескольких шагов, она медленно подняла руку и наставила ее ему в грудь; ее супруг и государь замер, и они взглянули друг другу в глаза.
- Что? – спросил Андраши, поднимая руки, чтобы обнять ее: трепетно, благоговейно. Иоана резко мотнула головой и схватила его за ищущие руки.
- Я солдат снаружи, - сказала она; голос ее охрип, и Иоана кашлянула. – Я привыкла быть воином, привыкла к грубости, но это только снаружи! А женское мое естество теперь… теперь еще нежнее, чем было, - прошептала она.
Иоана задыхалась. Ей было очень страшно, что ее не поймут – что мужчина, которому она отдана навеки, ее не поймет. Но валашский князь кивнул и взял ее за подбородок, печально и ласково улыбнувшись.
- Да, - сказал ее возлюбленный. – Я прекрасно понимаю. Ты боишься меня…
- Я боюсь, и только тебе, сейчас могу признаться в этом… когда мы вдвоем, - резко сказала Иоана; на глаза ей навернулись слезы. – Я чувствую себя так, точно опять стала девственницей!
