- Император… так назывались цари ромеев? – шепотом спросила она. Хозяин кивнул.
- Я нашел прибежище у наших победителей, - сказал Феофан Комнин. – Время греков прошло – исполнился срок древней Византии. Моя христианская империя должна возродиться через новую кровь.
Голос его слегка задрожал; Василика покраснела под его взглядом. Неужели он говорит… нет, она, наверное, обманулась!
- О чем ты говоришь, господин? – прошептала она.
Грек покачал головой.
- Это мечты, госпожа. Сожаления о несбыточном, столь свойственные последним ромеям, - негромко ответил он.
Хлопнув в ладоши, он так же тихо распорядился об угощении – и поник головой, погрузившись в свои думы. Им принесли гранатовый шербет, ароматные медовые хлебцы и халву.
Василика ела, уже не смакуя – зачарованная лицом Феофана Комнина, этим остовом вечно прекрасного прошлого, греческим образом, освященным временем. Последний император, если он и вправду мог притязать на этот титул, чем-то ужасал ее – хотя казался самым мирным и благородным человеком из всех, кого она знала.
Василика подумала: где же семья хозяина, но грек предупредил ее вопрос.
- Моя жена Фериде скоро выйдет к нам: она сейчас занята с нашими дочерьми. Учит их письму, - хозяин улыбнулся.
Василика подумала – как же зовут сестер ее господина, христианскими или мусульманскими именами, и какого они исповедания. Должно быть, мусульманки. Их, конечно, отдадут замуж за турок, потому что время греков прошло: а значит, иное исповедание и невозможно. У Василики вдруг защемило сердце при взгляде на двоих мужчин, чуждых и теперешней Турции, и теперешнему христианскому миру. Бела Андраши был такой же – пришелец из страны, которой больше нет…
Некоторое время гости угощались; а потом в глубине дома послышался шум, женский смех, и легкими шагами явилась женщина, которая была гораздо старше своей походки и голоса. Лет пятидесяти – полная, с накрашенным лицом… и красивая. Глаза у нее были зеленые, как у покойной княгини Иоаны и у господаря Влада – или как у кошки; крашеные волосы отливали яркой медью. Она зазвенела запястьями, простирая руки, чтобы обнять сына, который встал ей навстречу.
После объятий Штефан поцеловал матери руку и поклонился. Турчанка милостиво кивнула и грациозно опустилась на подушки; ее живой, все примечающий взгляд обратился на невольницу сына. Через несколько мгновений Фериде потянула Штефана за рукав и что-то проговорила, указывая на девушку.
Василика нахмурилась и сжалась. Но ее господин с улыбкой перевел, склонившись к ней и положив ей руку на плечо:
- Моя мать говорит, что таких девушек, как ты, у нас нет. В тебе есть то, чего нет у нас.
Василика не знала, как понимать это – как похвалу или как порицание; но она поклонилась, взглянув на Фериде. Турчанка улыбнулась и едва заметно кивнула ей, но больше не сказала ни слова. В ней Василике тоже почудилась опасность – как свернувшаяся кольцом змея: такого рода угроза исходит от всех восточных женщин, обладающих властью, подумала валашка.
Фериде некоторое время испытывала гостью взглядом – потом нахмурилась и что-то сказала мужу, а грек перевел:
- Наши дочери сейчас спят – отдыхают после занятий, и не выйдут к нам.
Феофан Комнин улыбнулся, словно извиняясь.
- Несомненно, представится другой случай.
А Василике вдруг пришло в голову, что турчанка оберегает своих дочерей от нее – от сглаза или чего-нибудь похуже. Невольница вспомнила своих демонов и подумала, что, может быть, и не зря. Она тронула за руку своего покровителя.
- Твоя мать не говорит по-валашски? – прошептала она, когда Штефан, все еще стоящий, склонился к ней.
- Говорит, - с едва заметной досадой ответил тот. – Почти так же хорошо, как я, и говорит по-гречески, как отец. Но предпочитает турецкий язык со всеми, даже туземными гостями.
“Вот так восточная жена”, - подумала Василика. Турецкие жены до сих пор представлялись ей покорными; но это, должно быть, так же непросто, как все на Востоке.
Фериде еще недолго побеседовала с сыном и мужем по-турецки; потом поднялась и, не удостоив невольницу более ни словом, ни взглядом, удалилась. А благородный грек, видевший, как опечалена, в каком смятении Василика, стал мягко и почтительно расспрашивать ее – хорошо ли ей живется здесь, не хочется ли чего-нибудь. Феофан Комнин ни словом не упоминал о настоящем положении Василики: хотя, конечно, все о нем знал.
Василика сказала, краснея и не глядя на грека, что всем довольна. Ее покровитель – благороднейший из людей, которых она знала…
Она поняла, что это и в самом деле так. Пусть Штефан и преследовал какие-то цели, неизвестные ей, он был редкостно заботлив.
Потом они распрощались с хозяином, и Штефан смог увести свою полонянку. Он почему-то испытывал большое облегчение, убрав Василику с глаз своих родителей. Может, что-то встревожило ее хозяина во время разговора с ними.
Василика опять испытала странное волнение во время минутных объятий, когда ее усаживали обратно в носилки; а когда они приехали домой, лихорадка только усилилась. В своих комнатах, куда Штефан проводил ее, она не сдержалась и пожаловалась:
- Меня колотит…
