Скорбин, сгорбившись, как бы волоча длинные жилистые руки вслед вялым шагам больных ног в тяжелых обмотках, приблизился к столу и опустился на краешек стула перед ним.
— Так что, Бронислав Иванович, я хотел как Лучше, — начал он излагать. — Пошел сначала один-с в склеп. В дверь к попрыгунам побарабанил. Поорал, кто я таков, что знакомец Заступа, при котором и Гробе земельку ел; что желаю вступить в их артель. Меня пустили. Я там огляделся, чтобы чего не вышло-с…
— Чего же? — втыкаясь в него «мефистофельским» взглядом, прервал Орловский, крайне насторожившийся в отношении «могильщика» вслед истории с «сапожником» Милитовым.
Внимательно взглянул на него и Скорбин, понявший, что не доверяет ему комиссар.
— Как чего? А чтоб не разбежались попрыгуны-c. Мало ли, у них там мог оказаться второй выход. Оттуда дымовая труба наверх идет, могли по ней в дыру уйти.
— Это ты должен был выяснить предварительно. Ты, Василий, много дней потратил на обзор купеческого склепа и подходов, входов, выходов из него. Но когда мы с тобой обсуждали арест попрыгунчиков, ты мне о возможном втором выходе из склепа ничего не докладывал.
Скорбин опустил голову, чтобы комиссар не разбирал выражения его глаз, продолжив бубнить:
— Так-то так-с, да всякое ж может быть. Я, Бронислав Иванович, человек в сыске неопытный-с…
— В сыске — да. Но как могильщик ты устройство любых склепов знаешь досконально, — снова поддел его Орловский.
Жалел уже Василий, что упомянул про второй выход этак нескладно. Но надо было хоть как выкручиваться, и он произнес как можно печальнее:
— Простите меня, товарищ комиссар! Я виноват. Сам не знаю, чего туда поперся.
— Вот именно, Скорбин. Для ареста банды, которая в склепе как в мышеловке, достаточно было постучать в дверь и предложить им сдаться. Вряд ли все они захотели улечься в Мать-Сыру-Земельку, покончив с собой или пытаясь вырваться. И тогда мы имели бы, кого допрашивать по этому скандальнейшему делу, о котором знают и ждут следствия с показательным процессом в Петросовете и даже на Лубянке.
Мял, крутил тяжелые свои лапы на коленках Скорбин, твердя:
— Виноват, готов ответить по всей строгости.
— Хватит стенать! — гаркнул Орловский. — Что произошло в склепе?
— Заподозрил Гроб меня, — рискнул дальше врать Скорбин опытнейшему следователю. — Гляжу-с, он засомневался на мои объяснения, да цоп за револьвер… Я вынужден был сам стрелять-с. Слава Богу, по четверым попал.
— Где у Гроба револьвер был? — спросил вдруг Орловский.
Понял Скорбин, что неспроста вопрос и от него многое зависит. Да и был ли вообще револьвер у Гроба? Все это могли уже с утра доложить комиссару спецы угрозыска, выяснив при детальном осмотре склепа, где Скорбин после перестрелки не стал задерживаться.
«Ох, зря-я, — сокрушался про себя Скорбин, — зря я вскоре ушел с поганого места, обрыдлого кладбища. Надо было мне поприсутствовать при осмотре места происшествия вот на такой мудреный случай и, вроде, простяковый вопросец. Э-эх, Васёк, видать, рано ты в эдакие игры полез…
— почему-то пришла ему на ум песенка покойного Заступа».
— Чего задумался? — окликнул его Орловский, поглядывая через блистающие очки, которые он надевал при напряженных или ответственных моментах следствия.
— Да так-с, Бронислав Иванович, — потирая носишко, по-прежнему пряча глаза, ответил Скорбин, — ночь-то не спамши, устал. А револьвер Гроб, навроде, схватил со стола.
Не ошибся в предположениях могильщик, Орловскому с утра представили описание места происшествия и медицинское освидетельствование трупов. В документах было отмечено, что наганы были обнаружены в руках или в одежде всех попрыгунчиков, кроме Полевки и Гроба, который, очевидно, больше полагался на силу своих плошек-глаз. Другого оружия в склепе не было.
«Конечно, — рассуждал про себя Орловский, — например, револьвер, потом оказавшийся в руке бандита, прорывавшегося наверх с Нилой, мог лежать на столе при разговоре попрыгунчиков со Скорби-ным и к нему мог потянуться Гроб. Однако и это никак не вяжется с тем, что даже в притоне Косы и потом, уходя через облаву на Сухаревке, Гроб не использовал оружия».
— Ты знаешь, что Гроб мог лишь магнетическим взглядом заставить опустить револьверы даже Лубянских чекистов? — спросил Орловский.
Нечем было крыть Скорбину такое замечание, потому что перед тем, как поставить помощников в засаду, он сам их предупреждал об этом! Каждый из них мог вспомнить и указать на эти слова командира. Могильщик молчал, не поднимая глаз.
— Чего совсем завял, любезнейший? — раскатисто осведомился Орловский, почувствовав, что тот в панике. — Зачем вообще револьвер такому попрыгунчику?
— Кто его знает… — начал Скорбин, искоса глядя на начальника.
— Молчать! — крикнул Орловский. — Оружие на стол! — приказал он, выхватив кольт.
Ничего не осталось Скорбину, как медленно извлечь и отдать комиссару свой револьвер.
Тот убрал его в стол и не дал собеседнику передыху:
