Резидент Орловский был разбужен на Сергиевской условным ночным стуком в дверь. Открыл ее, в квартиру влетел злой и усталый агент Ревский. Он сбросил в прихожей на кресло роскошное пальто с бобром, лисью боярку с головы, обнажив слипшуюся от пота шевелюру. Борис прошагал в гостиную и обессилено плюхнулся на диван со словами:
— Полный провал в Москве… Мне пришлось организовать побег из Бутырки Манасевичу-Мануйлову, это потом вскрылось. Я чуть был не арестован, едва унес ноги. Мне остается пересечь финскую границу по каким-нибудь документам. У вас они найдутся?
Орловский успокоил его:
— У меня есть здесь отменный бланк выездного паспорта с необходимыми подписями и печатями, я впишу туда все, что нужно. Но перебираться через пограничный пункт Белоостров вам надобно не раньше утра. У вас есть время, чтобы немного отдохнуть и закусить, я сейчас приготовлю. А Манасевичу-Мануйлову удалось уйти? И почему вдруг вы, Борис, решили ему в этом помогать?
Ревский нюхнул из кокаиновой табакерки, стал объяснять более ровным голосом:
— Ему-то я основательнейше подготовил побег, подкупил половину бутырской охраны. Мануйлова беспрепятственно вывели ночью наружу и он, всю жизнь счастливчик, как в воду канул. Не мог я ему не помочь. Он, каналья, лишь случайно увидел меня в Бутырке, сразу же и начал шантажировать как двойного агента, чего я опасался еще перед нашими операциями по уголовникам на Сухаревке. Но вы, Бронислав Иванович, были абсолютно правы, что не стоит мне лезть выяснять отношения с Манасевичем-Мануйловым в тюрьме.
Они перешли в столовую, где Орловский накрыл ужин.
Не оставляло возбуждение Ревского, перескакивающего с одной темы на другую:
— Сколько же я узнал и насмотрелся в Бутырке в роли стажера-следователя! Когда меня чекисты здесь ломали на Гороховой, было меньше обзора, я находился в одной и той же камере. А в Бутырке будто все выдающиеся лики и обличья русские прошли перед моими глазами… Бандиты — так из знаменитой шайки Адамского, грабитель — так легендарный медвежатник Зезюка, и был даже человек-вампир, убивший троих женщин, а потом перекусивший им глотки. Но большинство, конечно, — контра, как словно плевком обозначают теперь лучшую часть нашей нации.
— Там до казни находились и ваши старые знакомцы, бывшие министр Хвостов, товарищ министра Белецкий, а также председатель Государственного совета Щегловитов?
— Так точно, сидели в одиночном корпусе, где их морили голодом. Возили их высокопревосходительств на Лубянку для допросов. Мне рассказали, что Шегловитов спросил Дзержинского, за что его будут судить. Тот ответил: «За то, что вы были царским министром». По издевательскому бездушию, садистичности Дзержинскому под стать его подчиненные, все появляются на допросах с хлыстами. Особенный зверь — выпускник университета, следователь Роттенберг из Риги, режет арестантам на груди кожу и капает туда одеколон. Хорошо запомнили члена коллегии ВЧК Мартына Лациса, он же Ян Судрабс, автора статьи в «Известиях» «Законы гражданской войны», где доказывал, что захваченных вражеских раненых нужно добивать. К нему в кабинет, где он и жил, как Дзержинский, приходили просительницами за того или другого родственника княгини Гагарины, Оболенские, баронессы. Этот скот валялся на кровати в подтяжках поверх голубой рубахи, задрав ноги к потолку, и сразу же бубнил: «Расстрелян». Те, например, в ответ: «Да нет же, я видела его сейчас». А Лацис цедил лениво: «Ну, будет расстрелян».
Орловский кивнул:
— Я на Лубянке слышал присказку обычно немногословного Дзержинского: «Расстрелять! Расстрелять! Чтоб спокойно можно было ложиться спать».
— Вот-вот, Бронислав Иванович, — Борис смотрел на него остекленелыми глазами, то ли от кокаина, то ли от картин, давящих его когда-то бесшабашную голову. — Не забыть мне, как умирал от тифа на полу в камере один поручик и кричал в полубреду: «Смотрите, как умирают русские офицеры. Они красиво умирают, это их специальность…» А в другом застенке между арестантами бродила двенадцатилетняя девочка Манюся с недетскими, будто остановившимися глазами. Я ее спросил: «Ты почему здесь?» Она тихо и просто ответила: «Мой папа полковник…» Расстреляли Манюсю вместе с ее мамой как заложниц.
Резидент наполнил до краев вином большой фужер, поставил его перед Борисом:
— Выпейте, пожалуйста. Может быть, вам удастся заснуть, чтобы сбросить напряжение… На днях удалось пройти морем в Гельсингфорс и обратно петроградскому курьеру с моими донесениями, так что я не прошу вас брать с собой шифровок. Но, возможно, вы привезли из Москвы что-то важное?
Ревский осушил фужер, закурил папиросу, выпустил дым и сказал:
— Нет. Впрочем, есть некоторые сведения по линии Петерса, который вами там столь интересовался. Среди чекистов не прекращаются разговоры об удачно спровоцированном и разгромленном «заговоре послов». Успех этого безоговорочно приписывается Петерсу как хорошему агентурщику. Поговаривают, что и в вербовке дамочек он специалист не намного хуже Сиднея Рейли. Упоминалась даже графиня Мура Бенкендорф, но ведь она была любовницей самого Локкарта…
