Своих секретарей и делопроизводителей Щербатов сам в середине дня отпустил — бедолаги, вынужденные работать с ним вместе, сутками не видели своих родных. Однако заказанные сводки по положению в Тамбовской губернии были подготовлены и аккуратно сложены на его столе. Эту историю в газетах называли разгулом бандитизма, но в ОГП все понимали, что речь идет о народном восстании. Хуже того, о восстании, которое все менее напоминало стихийный бунт и все более — действия организованной, дисциплинированной, управляемой из единого центра армии. Летом в Тамбовской губернии более или менее хаотично действовали разного рода банды. Теперь же шла планомерная кампания по захвату и удержанию ключевых транспортных узлов и стратегически важных точек, имеющая, по всей видимости, целью взятие самого Тамбова.
Щербатов знал, чья это работа; этот стиль ведения военных действий был ему знаком. Но все равно придвинул к себе стопку досье и открыл сперва то, которое никаких личных чувств у него не вызывало.
Александр Антонов. Фотография смотрится как иллюстрация к труду Ломброзо о прирожденных преступниках. Лицо озлобленное, упрямое, с резкими крупными чертами. Полжизни провел на каторге, где постоянно получал взыскания за нарушение распорядка и свирепость. Кажется, бунт был свойством его натуры, ему даже было все равно, против чего восставать, против Советов или Нового порядка. Тем не менее он завоевал немалый авторитет не только у анархистов и левых эсеров, но и у далекого от политики сельского населения Тамбова.
Щербатов глянул в последнюю графу досье — сведения о родственниках. Женат, но жена постоянно находится при его штабе; как средство давления ее использовать не получится.
Антонова нужно арестовать, судить и казнить. С петлей на шее он будет неплохо смотреться на газетных иллюстрациях — воплощение зла и хаоса, от которого Новый порядок защищает население суровыми, но необходимыми мерами. Щербатов поставил резолюцию на досье: “Взять живым”.
Второе досье — Александра Гинзбург. Фотография старая, пятнадцатого года. Юная Саша смотрит в объектив с веселым любопытством. Девушка с фотографии никого еще не убивала, но ее нет больше.
Комиссар Объединенной народной армии… комиссар от чего, скажите на милость? Обеспечивает связь с большевистским подпольем. Пользуется авторитетом среди солдат РККА и разного рода беженцев, стекающихся в губернию. Агентурные данные отрывочные, много бывает в разъездах, перемещения отследить не удается. И куда это она ездит? Ищут ее повсюду, но ее трудно опознать по старой фотографии…
Живет с начальником штаба пятьдесят первого полка. Оказывается, эта пылкая революционерка питает слабость к офицерам императорской армии, пусть даже и бывшим… Щербатов укорил себя за неуместные мысли. Имеет значение тут то, что семья не может быть средством давления, как и в случае с Антоновым.
Сашу было бы проще живой не брать. Казнь женщины плохо скажется на реноме Нового порядка. Да и если учесть их историю… ни к чему это. Саша больше не вызывала в нем ни нежности, ни желания ее спасти. Она была врагом — равной. Этого она хотела и это получила. Но проблема уже в другом. Вера говорила, что Саша нужна ей для ее работы. Прямо отказать сестре Щербатов не мог, однако подозревал, что общение с Сашей может оказаться опасно для Веры. Саша умела каким-то образом воздействовать на людей, и Вера, сама обладавшая подобными талантами, была к ним в то же время уязвима.
Щербатов взял с подставки вечное перо, занес его над досье и задумался. Если он сейчас поставит резолюцию “устранить оперативно”, Вера никогда об этом не узнает. Он мог бы солгать ей ради ее же блага. После он скажет, что артиллерийский снаряд или кавалерийская атака не разбирают, кто числился в каком списке.
Только вот это означало солгать самому близкому человеку. Единственному, кому он может доверять. Вздохнув, Щербатов обмакнул перо в чернильницу и написал поперек Сашиного досье: “Взять живой”. Слово “живой” подчеркнул дважды, на втором росчерке чуть поцарапав бумагу. Вера получит то, что она хочет.
Третье досье Щербатову тяжело было брать в руки. Навалилась усталость. Почему бы не поехать домой? Он ведь вовсе не планировал сегодня работать. Но завтра и в любой другой день ничуть не легче будет сделать то, что сделать необходимо.
Странно было читать о военной карьере Князева в досье — ведь почти вся она разворачивалась у Щербатова на глазах. Они два года сражались на Великой войне бок о бок. Эти подвиги, ранения, награды, производства в следующий чин — все их Щербатов помнил не хуже, чем свои собственные. Однако теперь изучал их внимательно, только бы еще на пару минут оттянуть чтение последней графы досье.
Семья.
