Князев не видел своих детей несколько лет, но это не мешало ему быть сумасшедшим отцом. О жене он вспоминал только в связи с детьми, совсем по ней не тосковал и до женского пола был охоч. А вот о детях своих мог говорить часами. Каждое письмо от них было для него праздником. Сам он писал им раз в неделю, причем наособицу каждому из троих, даже младшей, не умеющей читать. Когда второй сын заболел корью, Князев поднял среди ночи полгоспиталя, чтоб ему рассказали, насколько опасна эта болезнь и какие существуют от нее лекарства. Расспрашивал Щербатова, какие книги будут интересны детям — в детстве самого Князева книг не было. Каждую копейку жалованья берег и отправлял в Кострому. Даже став офицером, курил махорку и пил только самый дешевый самогон — лишь бы его дети ели досыта.
В досье значился адрес в Костроме, по которому жила семья Князева, а вот имен детей не было, только “3 дет.”. Щербатов взял перо и, тщательно выводя каждую букву, вписал: “Иван — 11 лет, Федор — 8 лет, Анастасия — 6 лет”. Поставил резолюцию: “Разыскать, доставить в Московское отделение ОГП”. Не дожидаясь, пока высохнут чернила, вызвал дежурного секретаря и велел принять приказы к исполнению.
Если предводителей восстания едва ли удастся взять до разгрома самого восстания, то с семьей Князева все должно выйти довольно просто. Куда уж проще…
Щербатов облокотился на стол, опустил голову на руки. Хорошо, что в кабинете не было зеркала. Не хотелось бы ему видеть сейчас свое лицо.
Это все необходимые, неизбежные меры. Восстание растет и ширится, на Тамбовщину стекаются недовольные со всей европейской части страны. Теперь, когда и казаки вышли из подчинения, ситуация стала смертельно опасной. Чтоб обезглавить восстание, пока оно не переросло в новый виток гражданской войны, хороши все средства.
Пора было ехать домой, но Щербатов знал, что заснуть не сможет. Глянул на часы: половина одиннадцатого. Поздно, конечно. Но Софи поймет. Она всегда его понимала.
Взял телефонную трубку, запросил соединение с домашним номером Софи. Дождался, пока горничная подзовет ее к телефону.
— Да, Андрей, я слушаю тебя, — сказала наконец Софи.
— Прости, что так поздно и неожиданно… Я понимаю, ты, должно быть, на балу устала. Но я бы хотел повидать тебя сегодня, сейчас. Мне… чрезвычайно нужно.
— Сегодня?
— Да. Я прошу тебя, позволь мне приехать к тебе.
Софи ответила после небольшой, заполненной тихим треском на линии паузы.
— Да, да, разумеется… Приезжай. Я буду ждать.
Что-то странное померещилось ему в ее интонациях, но, возможно, телефонный аппарат плохо передавал звук.
Сев в автомобиль и назвав шоферу адрес, Щербатов вспомнил, что в последнее время Софи не телефонировала ему и первой не предлагала встречи. Надо бы чем-то ее порадовать… он попросит Веру выбрать подарок. Сейчас одно имело значение: он сможет ненадолго забыть о тягостных служебных делах.
Комиссар Объединенной народной армии Александра Гинзбург
Ноябрь 1919 года
Саша вернулась из Петрограда неделю назад. После вмешательства комиссара Реньо ОГП будто бы не имела больше вопросов к мещанке Сириной, даже слежку не установила. И все же встречаться с Тарновским лично Саша поостереглась, связалась с ним через газетные объявления. Несколько дней напряженного ожидания — и ответ был получен, отгрузка золота продолжилась по прежним каналам. По всей видимости, не все в петроградском подполье замыкалось на Донченко.
Объемы поставок росли. Неожиданно стало расти и качество: все больше прибывало совсем нового снаряжения иностранного производства. Но всего было мало, все поступало слишком поздно. А новобранцы прибывали каждый день. Вот и теперь, когда она приехала в Дельную Дуброву инспектировать госпиталь, ее ждал посланец из Иваново-Вознесенска.
— Так что же это, я первый из наших до вас добрался, товарищ комиссар? — спросил посланец, пожилой, но крепкий еще рабочий.
— Выходит, так, — ответила Саша, спешиваясь. Один из сопровождавших ее солдат взял Робеспьера под уздцы и увел. Саша знала, что животное расседлают, напоят и зададут ему корм. Комиссару армии можно было не беспокоиться о бытовых мелочах.
— Двоих передо мной посылали. Не доехали, видать… жаль, хорошие были товарищи. Но теперь без документов никуда, всюду ловят, и для рабочих свободы перемещения нет. Я по паспорту свояка покойного доехал, он приказчиком служил в магазине.
— Давай переговорим, сядем только, в ногах правды нет. Где тут посидеть можно? — обратилась Саша к другому своему солдату.
Солдат отвел их к грубо сколоченным скамейкам под развесистой ивой. На них расположились выздоравливающие раненые — выходили, видать, подышать воздухом. Саша глазами указала им на здание — они встали и пошли туда, опираясь на костыли и друг на друга.
Саша достала папиросы, протянула открытую пачку гостю, закурила сама.
— Ну, рассказывай, что там у вас. Допек вас Новый порядок совсем?
