Было уже совсем темно, когда я подходил к своему дому. Ехать я не захотел и большой путь проделал пешком. Распоряжение о прекращении затемнения еще отдано не было. Видимо, просто забыли. Но часть домов осветилась самовольно, и в беспросветный мрак, владеющий городом, как бы ворвался всепобеждающий свет. Было невольно уютно. Недалеко от своих ворот я обратил внимание на двух пьяных рабочих, вышедших и остановившихся у дверей еще затемненной пивной. Это обстоятельство способствовало более откровенному обмену мыслями в происходившем споре. Первый, менее пьяный, убеждал своего товарища, совершенно пьяного, что дело все-таки не так плохо. «Ведь мы Выборг получили и границу отодвинули». «Правильно, – отвечал ему собеседник, – а мы сколько народу положили? Многие тысячи. А финны? Финны…» – дальше следовало нецензурное определение того, как мало погибло финнов. «Так ведь мы же границу отодвинули, – продолжал убеждать первый. «А на кой мне (следовало нецензурное) эта граница… Мы тысячи положили? А финны чего… Этак мы, что с границей, что без границы, только и будем, что обещания слушать да народ переводить».
На другой день я узнал, что несколько сдержанно приняла сообщение о мире часть партийных работников, хотя для многих из них данная война, являвшаяся явно наступательной, была «непопулярна». Что же касается многочисленных госпиталей Ленинграда, то там разыгрались просто тяжелые сцены. Сообщение о мире было встречено ранеными криками негодования, воплями, истериками. Многие срывали с себя повязки. Врачебные власти вынуждены были временно выключить радио: чересчур сильна была реакция на новое «достижение» правительства со стороны людей, проливших ради него свою кровь.
С Финляндией был заключен мир, прекратились и морозы. Город залечил свои раны, продовольственное положение наладилось. Газеты воспевали успехи советского оружия. С пришедшей весной во вновь присоединенные районы потянулись экскурсии. На Западном фронте между тем началось оживление, вылившееся в большие военные события, кончившиеся Дюнкерком.
Перед Дюнкерком я был в известной неуверенности: будет продолжаться процесс восстановления старых русских границ или нет. До войны с Финляндией в широких кругах населения вспоминали, конечно, о Бессарабии, захваченной Румынией во время Гражданской войны в России. В ответах лекторов-пропагандистов на данный вопрос сквозила мысль, характеризующаяся русской пословицей «Всякому овощу свое время». Уроки Финляндии были столь тяжелы, что, казалось, забыли не только про «время», но и про те самые «овощи».
Оживление военных действий на западе и связанность там Германии создали все же благоприятные условия, чтобы покончить с самостоятельностью прибалтийских государств и вернуть Бессарабию, присоединив к ней еще и Буковину.
Немым укором советскому правительству, перешедшему от решения внутренних задач к международным, оставалась все же незавоеванная Финляндия. Генеральная репетиция была явно неудачна.
Поражение французской армии, эвакуация с Европейского континента английских сил и последовавшие за этим законодательные мероприятия советского правительства: возвращение к старой семидневной неделе, усиление дисциплины на предприятиях, прикрепление всех к месту работы, наконец, реорганизация Красной армии – заставили почувствовать непосредственное приближение войны уже весной 1940 года. Трудно было предположить, чтобы Германия, оставшаяся в Европе один на один с Россией, не поспешила разрешить желательным для себя образом восточный вопрос. Возможно, она постаралась бы предварительно все-таки покончить с Англией. Тогда следовало ожидать выступления против нее Москвы. Для меня было вообще непонятно, почему советское правительство пропустило такой момент для нападения на Германию, как Дюнкерк. Русское императорское правительство никогда не позволило бы Германии уничтожить Францию и нарушить тем самым политическое равновесие в Европе. Достаточно вспомнить попытку Бисмарка после Франко-прусской войны напасть вторично на Францию с целью ее окончательного уничтожения и демарш князя Горчакова, русского министра иностранных дел, пригрозившего за это войной. Единственным объяснением оставалось то, что советское правительство рассчитывало на более благоприятное положение, когда Германия втянется в войну против Англии, предприняв десантные операции. Возможно, и уроки Финляндии, показавшие, что настоящая «мобилизационная готовность» отсутствует, принуждали всячески оттягивать с началом войны. Бездействие во время уничтожения Франции было все же чересчур рискованным. В этом, нужно надеяться, советское правительство убедилось само через полтора-два года.
Летом 1940 года я проделал большую поездку по Сибири, что невольно отвлекло и заставило на время забыть о том неизбежном и страшном, что надвигается на Россию. Но достаточно было, по возвращении из Сибири, ступить в Москву, чтобы сразу же почувствовать во всем биении столичной жизни близость грядущей войны.
