Тревожил и другой вопрос. Что, если советское правительство, скрывающее абсолютно все, что касается национал-социалистов, право, твердя об их намерении полного и немедленного порабощения России? Следовало иметь в поле зрения и эту возможность. Правда, казалось, нужно потерять голову, чтобы пытаться поработить Россию. Однако советская тирания представляет собой вполне реальное явление. Искусство, с каким она забрала в свои руки народ, не имеет в истории прецедентов и, надо надеяться, не будет иметь. Его секрет в умении не только физического, но и чисто психологического насилия. В создании последнего помогли особые условия русской истории, но, как бы то ни было, это реально… Что же касается овладения извне 180-миллионным населением с ярко выраженным национальным credo, совершившим недавно величайшую из революций и переживающим ее еще поныне, то ведь это же химера. Русский народ, показавший на протяжении своей истории высокие образцы защиты национального бытия, может быть пассивен в отношении своей власти, которая сумела повести его за собой. Но ведь совсем другое дело иностранное завоевание. Мало осталось старой русской интеллигенции, но есть новая, стоящая ближе к народу, способная лучше поднять и повести его против всякого видимого врага, каким всегда будет чужеземный покоритель. Да и сам народ – отличный организатор, когда ему приходится становиться таковым. Показательны в этом смысле сами формы его пассивного сопротивления.
Будучи свидетелем и участником Антоновского восстания, я имел в этом отношении обширные наблюдения. Ведь, в конце концов, даже это восстание сломили не только вооруженной силой. Я лично видел трех схваченных антоновцев: кулака, середняка и бедняка, которых под особым конвоем везли в Москву к Ленину для беседы и изучения положения вещей на месте. Подавить восстание удалось только после перехода к новой экономической политике и привлечения части крестьян на свою сторону. А как великолепно организовано было это движение, хоть там вообще никакой интеллигенции не было, ни старой, ни новой, а если и была, то на вторых ролях. С тех же пор многое изменилось. Народ стал еще самостоятельнее. Это подтверждалось и наиболее беспристрастными представителями старого общества. Один очень умный человек, орловский помещик, уцелевший в Стране Советов, знающий хорошо народ прежде и теперь, говорил как-то: «Конечно, народ стал иной. Прежде, например, растерялись бы и не знали, что делать, если случайно губерния осталась бы без губернатора. Теперь сразу сами сорганизуются».
Пришла весна 1941 года. Все по-прежнему говорило о скором начале войны. Меня самого вызывали два раза в воинскую комиссию. Последний раз я подвергся очень внимательному и долгому медицинскому переосвидетельствованию. Одного моего знакомого научного работника, окончившего путейский институт, там же спросили, сможет ли он быстро восстанавливать мосты в случае войны и нашего наступления. Периодическая печать оставалась по-прежнему исключительно сдержанна в отношении Германии. Больше того, всегда подчеркивались заключенный пакт и дружественный характер взаимоотношений с ней. Был случай, что один из более известных ленинградских лекторов-международников, пользовавшихся особым вниманием городского комитета партии, позволил себе на лекции выпады против Германии, указав на неизбежность столкновения с ней СССР и то, что войну в Европе она уже почти проиграла. Выступая подобным образом, он руководился, видимо, какими-то новыми нотками сверху. Однако он ошибся. Газеты писали по-прежнему о дружбе СССР с Германией. Он же получил нагоняй и был отстранен от чтения лекций.
Одно время я даже поверил, что смогу спокойно провести свой летний отпуск. Этот мираж был вскоре же нарушен, и не кем другим, как прачкой, пришедшей 15 июня за бельем. В СССР целый ряд важных и существенных новостей можно было узнать у представителей самой гущи населения. Прачка отказалась в ближайший срок приготовить белье. На вопрос почему последовал ответ: «С сушкой белья трудно». На вопрос, почему с сушкой белья трудно, было сказано: «Все чердаки ломают, война, говорят, скоро будет. Хотят предупредить пожары от бомбежек».
В это же время в интеллигентских кругах обсуждалось другое известие: бегство Гесса, одного из руководителей германского национал-социализма, на самолете в Англию. Сказать что-либо определенное за отсутствием более полных данных было трудно. Высказывались только предположения. Одни считали, что у германских национал-социалистов дела плохи, рыба начинает гнить с головы. Другие говорили, что дело нечисто и не полетел ли Гесс договариваться с англичанами о мире за счет СССР? И в первом и втором случае результат был неизбежно один – война. Чердаки, может быть, ломали и не зря.
В субботу 21 июня я работал в Публичной библиотеке. В этот день закончил предпоследнюю главу большой работы и был в хорошем настроении. На следующей неделе я намеревался уехать в деревню и начать отдыхать.
