Получив без всякой задержки билет на вечерний поезд в Ленинград, я провел значительную часть дня на сельскохозяйственной выставке. Это был последний или предпоследний день ее работы в этом году. Посетителей было сравнительно немного. Некоторые павильоны стояли закрытыми. Происходила распродажа отдельных экспонатов. Все это на фоне ярких осенних красок и гремевшей музыки точно говорило о конце одной жизни и наступлении новой. Путешествуя по павильонам выставки, я не мог освободиться от тревожного и невольно грустного чувства, что грань, рубеж близок: период так называемого социалистического строительства сменится военным.
Вернувшись в Ленинград и начав работать, я видел кругом все ту же лихорадочную деятельность, свидетельствующую о скорой войне. Была введена даже цензура военного времени. Ряд самых невинных работ, напечатанных и разосланных по библиотекам, изымался из обращения. Ряд работ был задержан в печати, другие даже не были допущены к печати. Несмотря на увеличение весной продолжительности рабочего дня, заработная плата была несколько снижена и, что самое скверное, очень сильно повышены цены на все продукты: продовольствие, одежду, обувь и т. д. Открылся ряд коммерческих магазинов, где только и можно было что-либо купить. Цены там были невозможные. Делали все это довольно открыто. Обычные объяснения и доказательства в том духе, что «хоть цены повышены, но фактически они не повышены», отсутствовали. Много говорилось только о необходимости «крепить оборону страны».
«Мы, большевики, народ честный и прямолинейный, – сказал мне как-то председатель профкома одного завода, где я читал лекцию, – нужно укреплять оборону страны, для этого нужно мобилизовать все финансовые ресурсы. Приходится, конечно, повысить цены на товары и снизить заработки. Мы прямо говорим…».
На фоне сильного понижения жизненного уровня населения, оставлявшего и без того желать много лучшего, было особенно чувствительным лишение студентов стипендий и введение платы за обучение. Об этом законе я прочел еще в Омске, купив на улице местную газету. От неожиданности я просто присел на скамейку у киоска. Можно было сразу же предвидеть большой отсев студентов. Этот отсев и не замедлил последовать[3]. Новый закон характеризовался исключительной беспощадностью. Не только лишали стипендий, но заставляли платить, не делая разницы между студентами первых и последних курсов. Сама техника проведения в жизнь этого закона была более чем неудовлетворительна. Прием в высшие учебные заведения происходил летом, занятия начинались первого сентября. Самым рациональным явилось бы опубликование закона весной, избавив от лишних усилий тех, кто шел учиться только в расчете на стипендию. И совсем неразумно было издавать его после начала учебного года в октябре месяце. Сколько тут помимо личного страдания оказывалось затраченного напрасного труда: сдача экзаменов, всевозможные устройства, переезды и т. д.
Тогда же я невольно подумал: «Теперь жди чего угодно». И действительно, скоро появился закон о планировании и перебросках инженерно-технического и рабочего персонала. Планирование рабочей силы, может быть, могло явиться и неплохой вещью там, где считаются с человеком как с таковым. Закон о высшей школе вызывал в этом отношении лишний раз грустные размышления. О том, насколько считались с человеком, свидетельствовали студенты последних курсов, вынужденные по распоряжению самого правительства уйти из высших учебных заведений. Что же ожидать от низовых инстанций, когда они займутся переброской отдельных работников из одного места в другое? Тут уж от человеческой личности ничего не останется. Однако планирование технического персонала, как и осуществление ряда других подобных мероприятий, со всей неумолимостью началось. Советское правительство ждало войны.
Приближение войны вызвало у меня чувство большой тревоги. Было больно думать, что русские города, русские памятники культуры могут подвергнуться разрушению. Часто пересекая Неву и глядя на ее чудные берега с анфиладой дворцов, я тоскливо думал: неужели все это станет объектом воздушной бомбардировки? Еще больше думал о населении, которому жилось и так нелегко. Власть тиранически беспощадна, государственно-хозяйственная система бюрократична и просто несуразна, армия к войне не готова. Все это даст ужасные результаты. Линию Маннергейма брали телами десятков тысяч людей, но то была только линия Маннергейма, и сама война не называлась войной[4]. Что же будет, когда придет настоящая война? Она потребует действительного напряжения всего организма страны, где и в мирное время жизнь далеко не налажена: продовольственный вопрос, промтоварный, жилищный и т. д.
