Были ли какие-нибудь закономерности в самом процессе вымирания населения? Несомненно, были. Надо думать, центральные медицинские инстанции Ленинграда сумели их своевременно найти и изучить. Мы, рядовые свидетели, могли обратить внимание только на отдельные, более выдающиеся факты. Одним из них явилась большая выносливость женщин сравнительно с мужчинами. Женщины тоже вымирали, но держались крепче и дольше. Целый ряд физических работ и обязанностей лег только на женщин. Это можно было видеть простым глазом, обратившись к двум явлениям ленинградской жизни в зиму 1941–1942 годов – смерти и спасения. Что касается первой, то санки с трупами везли больше женщины, а в качестве трупов лежали больше мужчины. Что касается спасения, то на Финляндский вокзал, с которого позже происходила эвакуация и куда не все эвакуирующиеся могли дойти пешком, привозили на тех же санках больше жены мужей, чем мужья жен. Говорили, что скорее других умирали алкоголики по причине двойного страдания – отсутствия пищи и отсутствия вина. Этим объясняли быструю гибель ленинградских дворников, ставшую сразу же ощутительной. Однако когда в марте месяце пришли более светлые дни и начали убирать щиты, закрывавшие нижние этажи, восстанавливая парикмахерские, то выяснилось, что работать некому – вымерли парикмахеры. К этому времени, положим, обнаружилась гибель большого процента работников всех профессий до преподавателей средней и высшей школы. Очень вероятно, что алкоголики умерли раньше. В середине ноября, как-то вечером, я проходил мимо знаменитого Сытного рынка. Уже смеркалось, там почти никого не было. Получив как раз заработную плату (жалованье), я решил все-таки попытать счастья: достать хоть что-нибудь. За одним из зданий мне действительно повстречался одиноко стоящий, невысокого роста, сильно ссутулившийся мужчина. Он держал что-то для продажи. Подойдя ближе, я окликнул его. Мой незнакомец, подпрыгнув как ужаленный, обернулся и исступленно выкрикнул: «Только за вино». На одной из его ладоней был небольшой кусочек хлеба – дневная порция. Долго прожить такой человек не мог.
Исключительная смертность произошла в рядах кончающих студентов. Погибло много хороших голов. Здесь сказалось соревнование. Люди хотели, несмотря на все препятствия, закончить дипломные работы и выполнить их хорошо. Без пищи, в промерзших общежитиях, они упорно трудились и работы написали. Жили после этого недолго, некоторые – 10–15 дней. Чересчур большое интеллектуальное напряжение на пустой желудок лишало всяких физических сил. Более стойкими в перенесении голода оказались люди хорошо упитанные, полные, но не сырые. Вообще в процессе умирания обнаруживались порой странные вещи. Целый ряд здоровых людей как-то быстро умирал, а нездоровые, находившиеся в не лучших условиях, продолжали жить. Меня особенно удивили два настоящих чахоточных больных, которые пережили своих родных, нечахоточных, находясь в одинаковых с ними условиях. Они дожили до июня 1942 года. Дальнейшая судьба их мне осталась неизвестной.
По мнению врачей, к началу декабря 1941 года большой процент ленинградского населения был во второй стадии дистрофии. Декабрь явился переходом во вторую стадию всей основной массы населения. Условия жизни чрезвычайно содействовали этому. Продовольственные выдачи декабря стали совсем незначительны. Рабочие получали в день 200 грамм хлеба. Служащие и иждивенцы – еще меньше[30]. Паек крупы давал возможность сварить суп только 3–4 раза в неделю. Картошку выдали последний раз в сентябре. Число рабочих карточек (первая категория), по которым выдавалось больше хлеба и круп, было строго лимитировано. Профессура высших учебных заведений получила эти карточки только в январе 1942 года, но доценты, ассистенты и другие лица по-прежнему имели карточки служащих (второй категории).
