Если одиночные телеги с трупами на улицах Ленинграда не свидетельствовали о прямом вымирании, то они являлись для населения прямым memento mori. Этому содействовали и общие донельзя ухудшившиеся условия жизни и то, что разворот событий, которые могли бы принести изменение, начал принимать явно затяжной характер. Мне вспоминается один из дней конца октября – начала ноября. В продовольственных магазинах ничего не было, даже очереди не стояли. Воспользовавшись этим, власти решили перестроить систему выдачи продуктов. Хлеб, как и раньше, можно было получать во всех магазинах. Продовольственные карточки на другие продукты нужно было прикрепить к какому-нибудь определенному магазину. В указанное число население города ходило по магазинам и прикрепляло свои карточки. В полутемных и просто темных помещениях, где, кроме соли, выставленной на полках, ничего не было, господствовала какая-то подчеркнутая тишина. В быстро проходящих очередях порой обменивались соображениями почему-то вполголоса, куда лучше прикреплять – в старый большой «Гастроном», где все налажено, или в маленький, вновь открытый магазин, где меньше прикрепленных и потому легче будет получать продукты. На улицах среди людей, идущих из одного магазина в другой, можно было слышать эти же разговоры, видеть эту же сосредоточенность. Мне вспомнилась Страстная пятница старого Петербурга. Точно так же массы людей ходили прикладываться к плащанице и говорили между собой, в какой церкви это лучше сделать. Но тогда должно было последовать Воскресение и большой праздник. Теперь – неотвратимая гибель и только гибель.
Вымирание населения началось с конца ноября. Его внешним признаком в жизни города явилось появление на улицах всевозможных салазок, преимущественно детских финских санок, с трупами. Как правило, связывалось вместе двое санок, что давало достаточную длину. Позже везли зачастую только на одних санках, особенно если они были подлиннее. Сами трупы обертывали в простыни, в одеяла, в половики, в какие-то мешки и всевозможное рубище. День ото дня количество подобных санок стало появляться все больше: одно время (конец декабря – начало января) такие санки тянулись непрерывными вереницами на магистральных улицах. Ленинград в те дни был занесен снегом. Его никто не убирал. Движение по этим улицам являлось нелегким делом. Транспорт покойников создал, однако на магистральных линиях, как, например, Гороховой, по которой я проходил каждый день, своеобразные трассы. По ним движение санок могло происходить быстро и беспрепятственно. Появление первых санок с трупами людей, умерших от голода, опрокинуло все мои представления, жившие во мне с ранних детских лет, когда я впервые увидел похороны. С умершим человеком всегда связывалось что-то большое – катафалк, гроб…
Ссохшиеся, сильно уменьшившиеся тела дистрофиков, представлявшие скелеты, обтянутые кожей темно-коричневого цвета, оказались изумительно портативным грузом. Завернутые в любую ткань, какой-нибудь мешок, они необычайно легко транспортировались на простых детских санках.
С началом вымирания населения Ленинграда прекращается действие всяких правил ПВХО. Если раньше движение по улице во время воздушной тревоги было вещью совершенно исключенной и жестоко преследовалось, то в ноябре месяце положение меняется. Опасность, надвинувшаяся на город в виде голодной смерти, была много сильнее, чем немецкие бомбы. В это поверили, видимо, и представители административной власти. Во всяком случае, во время бомбардировок, которые происходили еще некоторое время, люди продолжали двигаться своим путем. Они сами решали, когда есть опасность, когда бомбы падают поблизости, когда следует забежать в подворотню и перестоять у капитальной стены и потом, не теряя времени, идти дальше по своим делам. В конце ноября и в начале декабря прекратились как-то сами собой всякие дежурства и большая часть дополнительных работ. У всех лестничных окон поотрывали даже деревянные щиты для растопки печей. На лестницах было темно, но это положения не изменило. Система затемнения собственных жилищ продолжала неукоснительно выдерживаться. По городу все время сильно стреляли. На это, вообще, не обращали внимания, особенно если стояли в очереди. Только какое-нибудь совсем близкое попадание снаряда заставляло очередь на короткое время рассыпаться, с тем чтобы через 10–15 минут собраться и восстановить прежний порядок. Основная масса людей была честна в этом отношении, и каждый старался помнить, кто за кем стоит – кто «за серым платком», «кто за черным пальто» и т. д. «Рассыпаться» приходилось иногда по несколько раз.
