Начало повышенной смертности следует отнести к концу октября 1941 года. Две группы населения явились первой жертвой осады Ленинграда: 1) беженцы из пригородов; 2) больные, заболевшие, пострадавшие от бомбардировок и артиллерийского обстрела, подорванные трудовыми работами и всевозможными ночными дежурствами. Беженцы из пригородов, большую часть которых не смогли эвакуировать, оказались в особенно тяжелом положении. Первое время, до окружения города и введения ограниченного продовольственного рациона, о них заботились, поместив в специальные пункты, какими явились здания пустых школ и тому подобные помещения. Основной массе спать приходилось, разумеется, на полу, но все получали какое-то питание. В начале сентября это питание кончается. Помещения же эвакуационных пунктов, не обеспеченные топливом, настолько промерзают с наступлением первых холодов, что становятся мало пригодными для жилья. Для большого количества беженцев, прибывших в конце августа – начале сентября, не нашлось места и в таких помещениях. Их просто распихивали куда попало. Были случаи, что их устраивали в кухнях больших коммунальных квартир: таким образом, люди оказались без всяких продовольственных запасов, без жилищ, без топлива и в положении, когда вскипятить воду и то представляло проблему. Они потеряли все свое имущество. Многие не смогли захватить самых необходимых вещей: белье, обувь. Некоторые были без зимних пальто. Между тем какие-либо специальные выдачи лицам, оставшимся без носильных и других вещей по причине эвакуации или тех же бомбардировок, отсутствовали. Купить что-либо было также невозможно, да и не было денег. В результате беженцы начали умирать одними из первых. Проходя в начале ноября по Разъезжей улице, я увидел перед подъездом большого дома очень основательную телегу, запряженную сильными битюгами. Два здоровых ломовых извозчика в каких-то специальных фартуках и в больших кожаных рукавицах выносили и клали на нее трупы умерших людей. Всего они положили 5 или 6 человек, завернутых в старые одеяла или просто пальто. Проходившие мимо две молодые женщины, по-видимому, из «передовых», пыхнув папироской, как бы небрежно, а может быть, и в самом деле небрежно, заметили: «Война на то и есть война». Когда телега отъехала, я спросил дежурившую у ворот дворничиху: «Кто эти люди?» «Какие-то беженцы, родимый, – ответила она, – отдали им пустую квартиру после эвакуированных, да заболели, вишь, все померли». Говорить, что за болезнью, от которой «померли», скрывается просто голод, в те дни еще не начали. По мнению докторов нашей районной поликлиники, большая часть так называемых эвакуированных должна была умереть в середине декабря 1941 года. Другой группой людей, погибших еще до общего вымирания города, явились подорванные трудовыми работами, ночными дежурствами, пострадавшие во время бомбардировки города и т. д. Часть из них умерла от таких болезней, как воспаление легких; часть просто от истощения, не выдержав голода. В составе этих людей был большой процент лиц интеллигентного труда. Лично мне известны три довольно крупных академических работника, которые, вернувшись крайне истощенными с рытья окопов, не смогли восстановить свои силы и умерли в конце октября.
Смерть беженцев и людей, надорвавшихся в летние месяцы, означала некое начало, но еще не самое вымирание города. К большей части их, а может быть, и ко всем, приходили врачи поликлиник. В качестве причины смерти, как правило, указывалась какая-нибудь обычная болезнь. Административные власти обладали достаточными средствами, чтобы принять похороны на себя в случае отсутствия родных, которые должны об этом позаботиться.
