Общей чертой людей, несмотря на жестокое страдание, оставалась изумительная выдержка. Были, конечно, исключения. Дворник нашего дома, принятый на работу перед самой войной, малосимпатичный, грубый человек, потерял свои продовольственные карточки. Жалкий и совсем потерявшийся, он ходил по двору, плакал как ребенок и, останавливаясь перед работавшими там, говорил: «Вот были бы карточки, я мог бы себе кашки сварить, а теперь ничего не сваришь». Сознание этого человека, видимо, все-таки нарушилось. И при наличии карточек «кашки» варить было уже не из чего. Но просить вообще – в те дни никто особенно не просил. Чаще приходилось слышать об известных «агрессивных действиях». С одной знакомой древней одинокой старухой, дочь которой находилась в концентрационном лагере, чуть не случилось такое несчастье. В середине декабря она вышла на улицу, держа на ремне свою любимую собаку. Последняя жила у нее только что не с дореволюционных времен. Неожиданно на старуху бросилось сразу несколько человек. Одни хотели схватить собаку, другие пытались вырвать из рук ремень. Все кричали наперебой: «Это моя собака». Здесь же подоспели другие прохожие, заступившиеся и прогнавшие нападавших. Старуха вернулась благополучно с собакой домой, а еще через 3–4 недели съела ее сама. По темным лестницам ранним утром советовали ходить осторожно. Были случаи, когда, предполагая, что человек идет за хлебом, ударяли по голове, чтобы оглушить и отнять карточки. Особенно осторожным нужно было быть на тех же темных лестницах, получив хлеб. Последний вообще следовало носить завернутым и спрятанным. В темноте его могли выхватить даже у булочной. В очередях, иногда в помещении самого магазина, отдельные мальчишки позволяли себе такое «преступление». Они стерегли удобный момент и впивались зубами в кусок хлеба, находящийся в руках кого-либо, пытаясь хоть сколько-нибудь откусить. Одна из сцен, какую мне пришлось наблюдать самому, была ужасна. Хозяйка хлеба, в который мальчишка вцепился зубами, схватила с такой же поспешностью его за горло и не дала проглотить. Разрыдавшись здесь, она говорила, что у нее такой же мальчик дома, который встать уже не может, но воровать не ходил. Все это были все-таки отдельные эксцессы, давшие, конечно, какой-то процент повышения «преступлений». Переходя на язык уголовного права, можно говорить даже о новых видах преступлений. Одним из них явилось скрывание умерших. Цели данного скрывания были двух родов: 1) христианские; 2) житейские. Что касается первых, то люди не представляли себе возможным бросить близкое им лицо, не предав его земле. За рытье могилы кладбищенские могильщики брали от одного кило хлеба. Удерживая покойника и скрывая факт его смерти, люди истинно героически в течение 7–8 дней копили по его карточке хлеб, чтобы оплатить рытье могилы. Что касается житейских целей, то здесь имело место собственное пользование хлебом и другими карточками умершего. Сохранение иссохшего трупа в сильно промерзших помещениях в те дни было делом нетрудным. Я знал одну служащую, которой удалось скрывать почти целый месяц свою умершую тетку. Позже она жалела, что не сделала этого с матерью, скончавшейся за 2–3 дня до тетки. Еще позже, когда она сама умерла, какая-то соседка сумела дней 5 скрывать и ее. Другим способом скрывания умершего явился увоз его из дома в поздние вечерние или, наоборот, ранние утренние часы, чтобы никто не видел. В таких случаях не везли даже в местный морг, а просто подкидывали где-нибудь подальше от дома. Скрытие умерших было возможно в наиболее уединенных квартирах. Власти про это знали, почему и проводили постоянные регистрации и перерегистрации продовольственных карточек. Были случаи, что выданные карточки просто объявлялись недействительными, заменяясь другими. Практически больше 12–14 дней пользоваться карточками умершего лица было трудно. Кроме того, на это шел все-таки ограниченный процент населения. Одним из явлений того времени был въезд в вымершую квартиру или комнату. Одновременно происходило завладение вещами, какие оставались. Это являлось, конечно, правонарушением и в условиях того времени. Еще больше это был психоз. Люди сторожили вымирающие жилища, комнату или целую квартиру. Когда наступал момент, въезжали в нее. При переезде тратили неизбежно много сил, начиная с перевозки и переноски своих вещей. Последнее помогало умирать. За ними следили другие и также переезжали, чтобы умирать. В конце февраля мне были известны несколько комнат и одна квартира, через которую успели пройти по две-три небольшие семьи. Их конечным путешествием явился местный уличный морг.
