Многие люди в те дни обратились к Богу. Несколько православных церквей, функционировавших в Ленинграде, были полны людей. Богослужения происходили каждый день. В начале января 1942 года ко мне зашел старый знакомый моих родителей, человек исключительно доброй и отзывчивой души. Голодать он начал с первых же дней, но физически держался еще терпимо, искренне страдая только за окружающих людей. По своим убеждениям он был скорее атеист. Обрядовую сторону церкви недолюбливал, всегда избегая ее еще до революции. Не любил и излишней сентиментальности. Прощаясь же, сказал, как-то ясно и в то же время грустно улыбнувшись: «Знаете, шел мимо и зашел в церковь. Она была переполнена людьми. И все, как один, плачут. Духовенство также плачет, и я с ними плакал. Все горячо, так горячо молились, и я с ними молился. Хора не было. Молящиеся пели сами молитвы… и как пели! Было так хорошо. Все плохое забылось – всякие дрязги жизни, даже 24 года революции. Было одно чувство – все здесь близкие в горе русские люди. Церковь, которая, видимо, уже много лет не топилась, промерзла окончательно, но никто этого не замечал. Казалось, находишься в большом православном храме старой Московской Руси, быть может, самой Москвы, пораженной каким-то беспощадным мором, в толпе людей, пришедших молить о прощении грехов и спасении того, что еще можно спасти». Мой знакомый взмахнул рукой и заторопился уйти…Он прожил еще около 3 месяцев.
Были ли хоть какие-нибудь возможности достать в Ленинграде что-нибудь съедобное? Следует сказать, были, но исключительно ограниченные, труднонаходимые и труднодоступные. Однако были. Еще в начале декабря обозначались три категории лиц, из рук которых просачивалось некоторое количество продовольствия. Во-первых, это были продавцы магазинов и персонал, связанный со столовыми. Несмотря на большую опасность, они воровали продукты и сбывали их через подставных лиц. Во-вторых, небольшое количество спекулянток, запасших продукты специально для сбыта. В-третьих, слой привилегированных людей, не только бывших сытыми, но и приобретавших за кило хлеба или полфунта сахару дорогие вещи. Во время полного прекращения выдач каких-либо продуктов (декабрь – январь) первый источник сильно сократился, т. к. в магазинах нечего было воровать. Позже он превратился в нечто устойчивое, хоть и преследуемое. Что касается спекулянток, то они исчерпали свои запасы к концу января. Категория сытых людей, имевших продовольственные излишки, существовала непрерывно. Цены на продовольствие в зиму 1941–1942 годов представляли нечто исключительное. Следует привести только приблизительные (ввиду сильных колебаний) данные:
