Найти продавца продовольствия было исключительно трудно, порой невозможно. Нужно было разрешить, собственно, два вопроса: во-первых, найти продавца, что требовало не часы, а дни; во-вторых, возбудить у него к себе доверие. Все очень боялись. Большим счастьем явилось, что 2 или 3 января моей жене после нескольких дней поисков удалось уговорить прийти к нам на дом какую-то женщину типа торговки семечками. Перед ней были раскрыты платяные шкафы, и, отобрав несколько вещей, она оставила грамм 200 постного масла, сколько-то крупы, сколько-то хлеба, сколько-то какао и даже кислой капусты, что явилось тогда большим счастьем. Это было проделано в январе и феврале еще два-три раза. Приходили только не бывшие торговки семечками, а какие-то жены ответственных работников, отрезавшие прямо талоны от хлебных карточек, которые были у них в достаточном количестве. Все эти люди требовали, однако, только хорошие вещи – новую одежду, серебро и т. д. Масса населения не имела таких вещей, но пыталась все время доставать что-то, бродя по толчкам. Толчки торговали в те дни беспрерывно. На них происходил больше всего обмен. Деньги вообще потеряли свою ценность. Люди ходили с крохами одного продовольствия и искали взамен него другого. 2–3 куска сахару менялись на 100 г хлопкового масла. Пачку табаку 100 г – на полторы чайные чашки студня или сколько-то кусочков кожаного белого ремня, из которых варили студень, или на плитку столярного клея, годного также для приготовления студня. Когда в феврале некоторые тяжелобольные получили по свидетельствам докторов не черный, а белый хлеб, они пытались его менять на несколько большее количество черного хлеба. Как-то я видел женщину, носившую копыто, на котором было несколько красных полосок, видимо, жил или мяса. Она тоже хотела променять его на какое-то другое продовольствие. С конца января рекомендовали не покупать и не менять на что-либо появлявшиеся иногда на базарах мясные котлеты. Была опасность, что они приготовлены из человеческого мяса. На улицах и в моргах, как говорили, встречались иногда трупы, у которых не хватало частей тела. Следовало предполагать отдельные случаи людоедства. Одновременно могли начать действовать любители «дешевых заработков». Все искали и готовы были дать что угодно за лавровый лист, нужный для спасения слегших дистрофиков. Некоторые пытались искать луковицы также для дистрофиков, но это было уже нечто совсем недоступное. Торговля на толчках происходила в тяжелых условиях. Милиция, находившаяся, как и НКВД, на особом пайке, устраивала облавы. Власти следили, не торгуют ли хлебом, и охотились за виновными. Во время облав милиционеры отнимали не только хлеб, но и многие другие продукты. Людям приходилось спасаться всеми способами; одни убегали через проходные дворы, другие примыкали к стоящим в магазины очередям и т. д. Друг другу, как правило, помогали. Те же очереди всегда скрывали спасающихся. В конце февраля толчки разрослись еще больше. Жители города выносили все, что только можно: посуду, всякую домашнюю утварь и т. д. и т. п., вплоть до мебели. Считалось, что все это, выставленное прямо на снегу, продается за деньги. Однако желание каждого было получить хлеб или какие-либо другие продукты. Продающее лицо громко говорило цену тому, кто спрашивал о его вещах, но тут же шепотом добавлялось: «Я, собственно, хотел бы за продовольствие».
Милиция в это время стала несколько мягче. Однако было все так же трудно найти лицо, имеющее продукты для продажи. Были люди, имевшие даже золото, стремившиеся отдать его за какое-нибудь продовольствие, но так и умершие с золотом без продовольствия. В то время произошла вообще известная переоценка ценностей. Ряд людей, обычно все умеющих, всего добивающихся, потерялся. Их энергия оказалась как-то неприменимой… Они не знали, что делать, имея даже очень ценные вещи. Наряду с ними были другие лица, которые умирали от голода, но считали противным всякому разуму отдавать золото за фунты продовольствия. Некоторых из них родные убедили сделать подобный обмен, сумев показать горы трупов на кладбище или просто в морге несколько больших размеров. Некоторых и это не убедило. Они сохранили свое золото, которое было обменено уже позже их родственниками, иногда просто соседями.
