– Маме скажу, что потеряла. Все равно всю дорогу будет мне по мозгам ездить! – Она кивнула и вышла.
Все еще держа перчатки, я вернулась к своему шкафчику, еще немного посидела, а потом начала переодеваться. Не могла же я прятаться вечно…
Осторожно сложив редингот и шлем, я запихала все остальное в пакет, убедилась, что оттоптанная конем нога не опухла, натянула обычную одежду и медленно вышла.
– Вот, спасибо. И можно попросить шлем передать Толе? – Я протянула вещи Юле и храбро шагнула к папе, который стоял почти у дверей раздевалки. Всегда улыбчивый, на этот раз он хмурился.
– Оля… – Заметив меня, он шагнул вперед и крепко сжал плечо. – Пойдем.
Я хотела возразить, что не могу уйти до конца экзамена, но посмотрела на его мрачное лицо и передумала. Ни говоря друг другу ни слова, мы вышли из ворот школы и все так же молча направились – но не на остановку, а к огромному пруду, вокруг которого рядком росли деревья.
Солнце давно скрылось за тучами, шел мелкий дождь. Даже не дождь, а какая-то морось, висевшая в воздухе и делающая этот унылый день еще более унылым.
– Ты меня очень подвела, Оля, – тихо сказал папа, остановившись на берегу. – Я думал, ты более ответственная. А ты… Так подставить меня перед мамой…
Слезы снова подкатили к глазам.
– А что ты хотел? Что вы все хотели? – выкрикнула я, понимая, что мои мечты остались в прошлом.
– Сказать мне правду. Зачем врать? Я бы и так сделал это согласие. И сам бы сюда повез.
– Ты? Ты позвонил бы маме! И она запретила бы!
– Поэтому ты сбежала. – Папа не спрашивал, а утверждал.
– А что мне оставалось делать? Я говорила, что ненавижу пианино, что не хочу играть, но мама не слушала, а ты… ты вообще уехал! Ты бросил маму… и меня!
Последнее я выкрикнула в голос.
– Оля… – Отец шагнул ко мне, намереваясь обнять, но я вырвалась.
Я знала, что поступаю неправильно, но не могла остановиться. Мои мечты рухнули, и мне хотелось, чтобы всем вокруг было так же больно, как и мне.
– Вы только и говорите, что делать, – продолжала я, совершенно не заботясь о том, что нас слышат прохожие. – «Учись, занимайся, играй на фортепиано! Оно тебя обязательно прокормит!» – передразнила я маму. – Хоть раз кто-то спросил, чего я хочу? Нет. Вы даже развелись, не сказав мне ни слова, точно я несмышленыш, и меня это не касается!
– Это действительно тебя не касается! – резко оборвал меня папа.
– Касается! Я тоже человек и хочу, чтобы с моим мнением считались! – воскликнула я.
– Чтобы считались с твоим мнением, надо вести себя, как взрослый человек, – отрезал папа.
Это оказалось последней каплей, и я разревелась. Громко и противно. Если бы рядом была мама, она потребовала бы успокоится. Папа же просто меня обнял.
– Ну что ты, Олька. – Он прижал меня к себе и погладил по голове. – Ты действительно так не хочешь заниматься музыкой?
– Я ее ненавижу, и фортепиано тоже, – всхлипывала я, уткнувшись в его куртку, от которой пахло одеколоном. Знакомый запах заставлял почувствовать себя маленькой.
– А мама рассказывала мне о твоих успехах…
– Она врала, – буркнула я. – Я очень посредственно играю.
– Оля…
– Ладно, преувеличивала. Взрослые ведь не врут, правда, папа? – Я почти успокоилась.
Папа вздохнул:
– Врут все, хотя знают, что за это придется платить. Но все равно какая-то часть нас надеется, что пронесет, и вруна не разоблачат.
– И что? – Я вытерла слезы. – Такое было?
– Тайное всегда становится явным, ты же и сама знаешь. – Папа потрепал меня по волосам. – Пойдем, ребенок, тебе еще нагоняй от бабушки получать!
– Ой… – При мысли о том, что меня ждет вечер нотаций, мне стало тошно. – Пап, а может…
– Нет, Оля, – твердо сказал отец. – Взрослому человеку всегда надо отвечать за свои поступки.
В квартире пахло корвалолом. Запах просачивался даже на лестничную площадку. Почувствовав его, я замедлила шаг, а потом и вовсе остановилась. Осознание того, что я сегодня натворила, нахлынуло с новой силой. Больше всего на свете сейчас мне хотелось провалиться сквозь землю или упасть с лестницы. Ну а что? Я бы потеряла сознание, меня бы увезли в больницу… Все бы забеспокоились и забыли о моем поступке.
А, может быть, я бы вообще сломала руку! А еще лучше – две, и тогда прощай, ненавистное фортепиано!
Я задумчиво покосилась на полуистертые ступени. Если чуть перенести вес на пятки, можно не удержаться и упасть… Плитка очень твердая… и…
– Оль, ну чего ты? – Папа ободряюще сжал мое плечо.
– Да так… – Не признаваться же в крамольных мыслях.
– Страшно?
– Стыдно, – призналась я.
– Стыдно? Это хорошо – значит, еще не все потеряно!
Я не стала возражать, что в моем случае потеряно все. Обреченно я нажала кнопку звонка. Дверь почти сразу распахнулась.
– Алексей, ну слава богу! – Бронислава Александровна отступила, давая нам войти. – Да, Оля, заставила ты нас сегодня поволноваться!
– Я сообщение оставила, – буркнула я.
– Только не сказала, где тебя искать. Хорошо, что папа сообразил выписку по твоей банковской карте проверить.
– Угу.
