— По совести говоря, братец очень упрям. Но все-таки никто не предполагал, что так случится. Впрочем, ты, невестка, зря волнуешься: барышне Шу-ин неплохо, она учится в Шанхае, — утешала ее госпожа Чжоу.
— Но не так уж хорошо, когда молоденькая девушка живет одна среди чужих, — задумчиво проговорила госпожа Чжан и тут же добавила: — Как-то она там, в Шанхае? Я все время беспокоюсь.
— Ей там, конечно, интереснее, чем нам. Да что там говорить! Она побывала даже на озере Сиху[5], — с завистью сказала Шу-хуа.
— Не только интереснее. Она в будущем принесет людям больше пользы, чем мы, — многозначительно сказала Цинь. Она старалась раззадорить сестер.
Закончив трапезу, гости и хозяева поболтали еще немного. Пробила вторая стража. Мэй забеспокоился: ему казалось, что он видит устремленные на него гневные глаза отца. Ему очень нравилось здесь, но он не осмелился остаться и уныло попрощался.
Юнь осталась. Она пользовалась сравнительной свободой, так как у нее не было строгого отца, который вмешивался бы в ее дела, а ее мать, вдова, не хотела слишком ограничивать свободу своей дочери, молодое сердце которой жадно стремилось к новому. Сердце Юнь дрогнуло от жалости, когда она увидела, как Мэй в сопровождении Цзюе-синя вышел через садовую калитку с полукруглым сводом. Она подумала: «Почему он лишен свободы и радостей жизни?» Но некому было ответить на этот вопрос, а сама она доискиваться причин не стала.
Цзюе-синь и Мэй сели в лодку. Гребла Цуй-хуань. Луна уже была высоко. На зеркальной глади воды покоились силуэты деревьев, искусственных горок, отражалась луна. На другой лодке Ци-ся везла госпожу Чжоу и госпожу Чжан. Тусклый свет фонаря на их лодке скоро затерялся в прибрежных кустах. Из-за садовой калитки донесся смех. Молодой, всегда веселый голос Шу-хуа успокаивал измученную душу Цзюе-синя. Смех постепенно замер. В ушах Цзюе-синя звучали только мерные удары весел и тихие всплески воды. Лодка вошла в затененное место.
— Барин, прикрутить фонарь? — обратилась к Цзюе-синю Цуй-хуань. Лодка была освещена луной, а оранжевый свет фонаря резал глаза.
— Прикрути, — кивнул Цзюе-синь.
Цуй-хуань, оставив весла, прикрутила фонарь. Но в лодке стало светлее.
Цзюе-синь оглянулся назад: на берегу, казалось, лежал снег, из окон дома, не заслоняемого теперь банановыми деревьями и искусственными горками, струился свет. Лодка обогнула мыс.
— Как я завидую вам! — вздохнул Мэй.
Горькая усмешка тронула губы Цзюе-синя. Он сказал с жалостью:
— Сегодня ты говоришь это уже во второй раз.
Мэй снова умолк. Он сидел неподвижно, устремив взгляд в безоблачную синеву неба. Кто знает, какие мысли теснились в его голове!
Лодка приблизилась к беседке и арочному мосту в середине озера. Там не было ни огонька. Все было окрашено в холодный серебряный цвет. Стоило только взглянуть туда, как сразу ощущалась приятная прохлада.
— Мэй, почему ты был сегодня таким неразговорчивым? — участливо спросил Цзюе-синь. — На тебя и вино совсем не подействовало.
— Совсем не подействовало, — повторил Мэй, опустив голову. — Я слушал ваши разговоры.
Цзюе-синь не откликнулся. Мэй пояснил:
— Я ведь и дома мало разговариваю. Отец не любит, когда я много говорю.
Полная покорность, звучавшая в голосе Мэя, покоробила Цзюе-синя. Он что-то буркнул в ответ, у него слегка шумело в голове.
Лодка приближалась к мосту, и Цуй-хуань предупредила их:
— Барин Цзюе-синь, молодой барин Мэй, берегитесь, сейчас будет мост.
— Знаем, греби, — отвечал Цзюе-синь.
Миновав мост, лодка медленно поплыла дальше. Показалась рыболовная беседка. Цзюе-синь вспомнил, что днем он беседовал там с Мэем и давал ему советы, как беречь здоровье. А сейчас этот юноша молча сидит напротив. Он удивился: неужели они провели в саду целый день! Глубокая тишина нарушалась лишь тихим плеском воды. Мягкий свет луны озарял все вокруг. Горки, деревья, дома, казалось, хранили какую-то тайну. У Мэя и у Цзюе-синя тоже, казалось, были какие-то тайны. Цзюе-синь был словно во сне. Да, конечно, он спит, и все это длинный, длинный сон.
— Цзюе-синь, я хочу тебя спросить, — вдруг невнятно произнес Мэй, набравшись храбрости.
Цзюе-синь изумленно взглянул на него и, подбадривая, сказал:
— Спрашивай, не стесняйся.
— Ты, конечно, знаешь, для чего живет человек. Вот об этом я и хочу спросить. Сам я сколько ни думал, так и не мог разобраться. В чем же смысл жизни? Я не понимаю, — волнуясь, чистосердечно признался Мэй: он опасался, что не сможет выразить словами все то, что волновало его сейчас.
