Шу-хуа посмотрела вверх. Она, казалось, чувствовала, как лунный свет ласкает ее лицо, Это мягкое сияние разогнало невеселые мысли девушки, успокоило ее пылающее сердце. Цинь и Юнь тоже подошли к Цзюе-синю. Молчаливая Шу-чжэнь шла позади Цинь. Услышав шаги, Цзюе-синь обернулся и сердечно сказал:
— И вы здесь?
— Мы тоже хотим полюбоваться луной, — отвечала Цинь.
— Здесь ничего не изменилось, — сдавленным шепотом, произнес Цзюе-синь.
— Помнишь, в прошлом году ты стоял на этом же самом месте, — подхватила Цинь.
— Мне кажется, что все это было вчера, — задумчиво проронила Юнь.
— Мне тоже кажется, что это было вчера, или даже сегодня. Вот мы опять все здесь, не хватает только Хой, — глухо промолвил Цзюе-синь и умолк. Казалось, нахлынувшие чувства давили на него своей тяжестью. Но слова его все еще звучали в ушах окружающих. Никто не решался первым заговорить. Он продолжал: — Сестра Шу-ин, можно сказать, добилась своего. Она обрела свободу. Только несчастная Хой… Как ее жаль! — Он был не в силах продолжать и лишь улыбнулся. Однако трудно было понять, улыбается он или плачет.
Никто не нарушал молчания. Все с трудом сдерживали слезы. Юнь еще труднее было сдерживаться, чем Цинь. Она не решалась заговорить, боясь разрыдаться.
Прогуливавшиеся до этого по дворику Шу-хуа и Цзюе-минь тоже подошли к Цзюе-синю и слышали его последние слова.
— Цзюе-синь, зачем вспоминать о прошлом? — сочувственно сказала Шу-хуа. Возмущение росло в ее душе. И она добавила: — Воспоминания лишь бередят незажившие раны.
— Хоть это и было давно, но не исчезло бесследно, — голос Цзюе-синя срывался. — И сейчас все то же, что и в прошлом году. Мэй говорил мне о своей старшей сестре. Он сказал, что все в мире — мираж. Теперь настала его очередь идти тем же путем.
— Не ты же затеял женитьбу Мэя. Твоя совесть чиста. Зачем ты убиваешься? — уговаривала его Шу-хуа.
— Ах, что ты понимаешь! — вздохнул Цзюе-синь. — Сестра Хой поручила мне заботиться о нем, а я не смог выполнить даже такой маленькой просьбы.
— В этом тоже твоей вины нет. Ты знаешь крутой нрав дяди Кэ-мина. Разве он послушается кого-нибудь? Там, в лучшем мире, Хой узнает об этом и тоже не будет обвинять тебя, — мягко утешала Юнь. При воспоминании о Хой она почувствовала, как сжимается ее сердце и огромным усилием воли старалась подавить печаль.
— Мэй тоже очень странный. О нем беспокоятся, а он и в ус не дует. Доведись мне, я бы ни за что не согласилась, — возмущалась Шу-хуа.
— Ну, не согласилась бы. А дальше что? — холодно спросил Цзюе-минь.
— Что дальше? — храбро начала Шу-хуа. Но слова застряли у нее в горле. Она не подумала над тем, что стала бы делать. Некоторое время в замешательстве она не могла выговорить ни слова, но скоро нашлась: — Я бы наотрез отказалась и посмотрела, что сделал бы со мной дядя. — В действительности же она не знала, как поступила бы. Но мужества у нее было хоть отбавляй, и она полагала, что этого достаточно.
— Ты просто упрямый ребенок, — заявил Цзюе-минь и. ни о чем не спрашивая больше, похлопал ее по плечу.
— Все вы хорошие. Все приносите больше пользы, нежели я, — с завистью промолвил вдруг Цзюе-синь. Лицо его просветлело. Но этот тихий свет, озаривший его, тотчас же исчез. — Я человек конченный, — сказал он.
— Ну зачем ты так говоришь? Разве ты не молод? Тебе ведь только двадцать семь. Ты еще полон энергии. — Цинь сказала это нарочно. Ей хотелось встряхнуть и подбодрить Цзюе-синя.
— Полон энергии! Ты что смеешься надо мной? — горько усмехнулся Цзюе-синь и, не дожидаясь ответа, добавил: — Впрочем, я знаю, ты не станешь смеяться надо мной. Но меня действительно нельзя назвать энергичным, как Цзюе-миня или Цзюе-хоя.
— А чем ты отличаешься от своих братьев? — вмешалась Шу-хуа. Это было выше ее понимания.
— Я продолжатель рода, старший внук старшей линии рода. Они хотят, чтобы я поддержал престиж семьи. Разве они оставят меня в покое? — В голосе Цзюе-синя звучала обида. — Без меня ни одно дело не обходится. А вас они никогда не трогают. Вы разгневаете их — я нехорош; вы не соблюдаете правил приличия — опять моя вина; за все расплачиваюсь я один.
Цинь и Юнь молчали. Это неожиданное признание глубоко тронуло их. Цзюе-минь хотел было заговорить, но Шу-хуа опередила его:
— Я не понимаю, неужели ты не можешь относиться к ним так же, как мы. Что бы они сделали с тобой, если бы ты тоже не обращал на них внимания?
Эти слова поставили Цзюе-синя в тупик. Он не мог найти подходящего ответа и только после долгого молчания медленно произнес:
— Они так легко не отстанут от меня.
Теперь настала очередь Цзюе-миня вмешаться в разговор.
— Почему ты так боишься их? Разве сейчас, в наше время, они осмелятся поступить по старым обычаям?
— Этого они не сделают. Но они могут прибегнуть к другим коварным методам. Они будут строить козни. — В голосе Цзюе-синя звучали страх, ненависть, тревога.
— Они слишком много причинили тебе вреда, поэтому ты так боишься, — с жалостью проговорил Цзюе-минь. — Я не верю, что они решатся на какие-нибудь пакости. По моему, они страшны не более, чем бумажные драконы в праздник фонарей.
