— Молодой барин! Молодой барин! — донесся снаружи звонкий молодой голос Цуй-фэн.
Мэй больше не видел улыбки на лице Хой и стал растерянно озираться вокруг.
— Это, наверное, отец зовет меня, — сказал Мэй дрожа от страха, как будто увидел привидение. Он откликнулся. На лице его появилось выражение испуга. С мольбой глядя на Юнь, он молча прислушивался к приближавшимся шагам Цуй-фэн.
Почти в то же самое время в доме семейства Гао, в комнате Цзюе-миня, друг против друга сидели за столом Цинь и Цзюе-минь и с увлечением работали. Держа в руке листок с черновой записью, Цзюе-минь время от времени тихим голосом прочитывал несколько слов, а Цинь, склонив голову и держа в руке кисть, непрерывно писала. Затем она откладывала исписанный лист бумаги, брала чистый, а Цзюе-минь, просмотрев написанное, вновь прочитывал несколько слов.
Писала Цинь очень быстро. Ее богатое воображение создало целую повесть, и вот сейчас она записывала разговор верующей девушки со своей подругой. Придумывая различные мелкие детали, Цинь написала немало банальных фраз и теперь вставляла в них слова, которые прочитывал Цзюе-минь.
— Ну, ты умеешь придумывать! — невольно рассмеялся Цзюе-минь, прочитав два предложения, которые Цинь только что успела написать.
Подняв голову, Цинь нежно взглянула на него и, улыбаясь, с довольным видом сказала:
— Если даже это письмо утащит посторонний, то он все равно ничего не поймет в нем.
— Этот способ хорош, но требует слишком много времени. У меня на это, наверное, не хватило бы терпения, — подумав немного, заявил Цзюе-минь.
Цинь снова посмотрела на него. На ее лице все еще играла довольная улыбка:
— А ты не помнишь слов Степняка, приведенных в статье Цзюе-хоя? Он говорил, что революционное движение неотделимо от женщин. В России женщины сделали немало. У нас больше терпения и внимательности, чем у вас, мужчин.
— Я знаю, сейчас ты скажешь о Софье, — с улыбкой, но без тени насмешки сказал Цзюе-минь. И действительно, с конца Цинской династии и до момента, к которому относятся описываемые события, китайская прогрессивная молодежь всегда восторгалась Софьей Перовской.
— А почему бы мне не сказать о Софье? О, если бы я смогла сделать хоть десятую долю того, что совершила она, я была бы счастлива, — нерешительно, с милой, застенчивой улыбкой сказала Цинь.
— Это вполне достижимо, все зависит от самого человека, — подбодрил ее Цзюе-минь.
— Ты считаешь, что я действительно могу этого добиться? — радостно спросила Цинь.
Пряча улыбку, Цзюе-минь утвердительно кивнул.
Цинь растроганно взглянула на него и, не сказав больше ни слова, посмотрела на лежавшее перед ней письмо. Обмакнув кисть в тушечницу, она спросила:
— Сколько еще осталось?
Взглянув на черновик, Цзюе-минь ответил:
— Почти половина. Мы должны писать побыстрее.
— А я пишу не так уж медленно, это ты все время меня отвлекаешь, — отвечала Цинь, продолжая писать.
— Вот если бы достать симпатические чернила, можно было бы сэкономить много времени. За границей есть такие чернила, — сказал Цзюе-минь.
— Не надо разговаривать, давай побыстрее работать, — перебила его Цинь и заторопила: — Читай поскорее, что там дальше?…
Цзюе-минь опять стал медленно и сосредоточенно читать. Тихим голосом он читал слово за словом, предложение за предложением, а Цинь писала, заполняя один лист за другим. Они не нуждались в отдыхе, не чувствуя усталости, как будто в груди у них, заставляя сердце учащенно биться, горел «священный огонь», о котором говорил Степняк.
Их охватило пламя, но это пламя не только не испепеляло их душевных сил, но, наоборот, поддерживало эти силы. Молодые сердца с радостью отдаются порыву, это пламя и было источником такого порыва. Оно помогало им найти радость в работе, за которую они не получали никакого вознаграждения, они чувствовали огромное удовлетворение от приносимых ими жертв, иногда больших, а иногда и очень маленьких.
Стопка исписанной бумаги все время росла, на некоторых листках было много исправленных иероглифов, другие были сплошь исписаны аккуратными и красивыми иероглифами. Наконец, Цзюе-минь закончил чтение черновика. Цинь дописала последнюю фразу, и оба они почти одновременно с облегчением вздохнули.
Цинь сложила исписанные листки по порядку, взяла их и сказала Цзюе-миню:
— Теперь я буду читать, а ты записывай.
Цзюе-минь согласился. Он взял кисть, которую только что положила на стол Цинь, и листок бумаги. Цинь стала читать вслух каждый пятый иероглиф, и Цзюе-минь сразу же записывал его. Это была уже сравнительно легкая, не утомительная работа. Дочитав текст до половины, Цинь вдруг услышала знакомые шаги и тихо сказала Цзюе-миню:
— Сюда идут!
Затем она торопливо схватила английскую книгу и тетрадь и положила поверх листков, а Цзюе-минь так же поспешно сунул за пазуху недописанный листок и свой черновик. Сейчас перед ним лежал раскрытый томик трагедии Шекспира «Отелло».
Вошла Шу-хуа, в руках у нее был поднос с чайником и двумя чашками. Она с улыбкой сказала:
— Я принесла вам чаю. Вы так усиленно занимаетесь, что, наверное, сильно устали.
