Посмотрев на Цзюе-миня, Цинь с облегчением улыбнулась и, покачав головой, сказала Шу-хуа:
— Сестричка, зачем же ты сама принесла нам чай? Просто неудобно, что мы тебя так затрудняем.
Она встала, и подошла к Шу-хуа, чтобы принять из ее рук поднос.
— Ничего, ничего, я сама. Чай только что вскипел: потрогай-ка, чайник еще совсем горячий. Ци-ся занята, а я подумала, что вам, наверное, хочется пить и принесла чай, пока он не остыл. Когда он остынет, то вкус не так уже хорош.
Так и не позволив Цинь взять у нее поднос, Шу-хуа поставила его на стол, взяла чайник и наполнила чашки. Лицо ее сияло довольной улыбкой.
Из чашек поднимался густой пар. Цинь первая взяла чашку и, поднеся ее к губам, отпила глоток. Вторую чашку Шу-хуа поставила перед Цзюе-минем, он благодарно кивнул сестре головой.
Шу-хуа присела на свободный стул, стоявший у столика. Она была довольна, что они пьют чай. Видя, что оба они молчат, Шу-хуа заговорила:
— Я знала, что вы усердно занимаетесь, и сначала не хотела мешать вам. Но затем я подумала, что вам хочется пить, вот и принесла чай. Кроме того, очень скучно сидеть одной в комнате, ведь как нарочно бабушка вызвала Юнь домой.
— А что же ты не пошла поболтать с Шу-чжэнь, если тебе так скучно? — с участием спросила ее Цинь. В последнее время она очень симпатизировала Шу-хуа и знала, что и Цзюе-минь испытывает к Шу-хуа такое же чувство.
— Она уже легла спать. Она плохо себя чувствует, сегодня вечером тетя Шэнь, кажется, снова ее отругала, — с возмущением сказала Шу-хуа.
— Как, по-твоему, Цзюе-минь, не можем ли мы чем-нибудь ей помочь? Ведь если так будет продолжаться дальше, то Шу-чжэнь ни за что ни про что пропадет, — слегка нахмурившись, с беспокойством сказала Цинь.
Покусывая губу, Цзюе-минь молча покачал головой и с горечью сказал:
— Боюсь, что ничего нельзя сделать. Тут дело обстоит не так, как было с Шу-ин. Я ничего не могу придумать… Я уже видел, как бессмысленно гибла молодежь, в то время как другие продолжают влачить жалкое существование… Разве не так живет тетя Шэнь?
Цинь молчала, опустив голову.
— А я не верю, что ничего нельзя сделать! Ведь тетя Шэнь — мать. Неужели она не хочет для своей дочери нормальной жизни, почему ей непременно нужно мучить ее? — запальчиво воскликнула Шу-хуа.
— Тетя Шэнь совсем не против того, чтобы ее дочь жила нормально, однако она не понимает, что ее поступки могут погубить Шу-чжэнь, — глухо отвечал Цзюе-минь, на душу ему легло что-то темное и тяжелое.
Цинь посмотрела на него, взгляд ее говорил о том, что она согласна с его словами.
— Не понимает? Но она ведь не слепая, почему же она не видит того, что видим мы? — возмущенно возразила Шу-хуа.
Покачав головой, Цзюе-минь ответил:
— Ты все же не понимаешь, что она смотрит на все иначе, чем мы. Так же обстоит дело и с Кэ-мином и с госпожой Чжан: мы видим одно, а они — другое.
Но слова Цзюе-миня не убедили Шу-хуа.
— Я все же не пойму, — продолжала она, — о чем ты говоришь. Почему у тети Шэнь могут быть такие взгляды?…
Не дав Шу-хуа договорить, Цзюе-минь ответил:
— Всему виною темнота и невежество. Она, вероятно, не думает, что своими поступками приносит вред Шу-чжэнь. Если уж говорить начистоту, то не только тетя Шэнь, но и тетя Чжан и тетя Ван не настоящие матери…
— Говори потише, — поспешно остановила его Цинь, взглянув на дверь. Она боялась, что кто-нибудь услышит его. Сама она слушала его с восторгом. Шу-хуа, которой раньше не приходилось слышать ничего подобного, эти слова тоже доставили удовольствие.
— Не могу я привыкнуть ко всему этому, — продолжал с презрением Цзюе-минь, все же слегка понизив голос. — Они знают, что они — родители, но не понимают, какими должны быть родители. Им пришлось терпеть издевательства в молодости, а теперь они сами издеваются над младшим поколением. Посмотрите на Цзюе-цюня и Цзюе-жэня — разве их воспитывала не тетя Ван? И разве не тетя Чжан так избаловала Цзюе-ина? Они исковеркали этих детей, а те, когда вырастут, в свою очередь будут вредить другим.
Гнев все сильнее и сильнее охватывал Цзюе-миня; казалось, он обнаружил скопившуюся за много лет несправедливость, которая словно камень лежала у него в ногах и мешала ему двигаться, видел бесконечные путы невежественных традиций, которые все плотнее и плотнее охватывали и душили молодежь, видел, как старый строй направлял острие своей власти в грудь молодежи, жаждущей жизни и счастья, и как окровавленные тела падали наземь…
— Нельзя все сваливать только на женщин! А разве дядя Кэ-ань и дядя Кэ-дин ни в чем не виноваты? — прервала его возмущенная Шу-хуа.
Эти слова не были совершенно неожиданны для Цзюе-миня, но сейчас они вдруг, словно молнией, по-новому осветили многие события. Он, пожалуй, и прежде знал о таких вещах, — все это было ему знакомо, — однако до сих пор он просто не думал о них. Слова Шу-хуа пробудили его: казалось, луч света проник через стену, озарив темную комнату.
