Синтаро сел напротив отца, и, скрестив руки на груди, стал смотреть на мать.
– Возьми ее руку.
Синтаро послушно спрятал в своих ладонях руку матери. Она была холодной и неприятно влажной.
Увидев сына, мать чуть кивнула ему и сразу же перевела взгляд на Тодзаву:
– Доктор, плохи, наверное, мои дела. Вот и руки стали неметь.
– Это ничего. Потерпите еще день-другой. – Тодзава мыл руки. – Скоро вам станет лучше… О-о, сколько здесь всего!
На подносе, стоявшем у постели матери, лежали талисманы Удзиками из синтоистского храма Дайдзингу, талисманы Тайсяку из буддийского храма в Сибамата… Взглянув искоса на поднос, мать ответила прерывающимся голосом, будто задыхаясь:
– Ночью мне было очень плохо… А сейчас боли почти утихли…
Отец чуть слышно сказал сиделке:
– По-моему, у нее стал заплетаться язык.
– Видимо, во рту пересохло… Дайте ей водички.
Синтаро взял у сиделки смоченную в воде кисточку и несколько раз провел ею во рту у матери. Мать прижала языком кисточку и проглотила капельку воды.
– Я еще зайду. Никаких оснований для беспокойства нет. – Тодзава громко сказал это, повернувшись к больной, и, закрывая свой чемоданчик, обратился к сиделке: – В десять часов сделайте укол.
Сиделка поморщилась и что-то пробурчала. Синтаро с отцом пошли провожать Тодзаву. В соседней комнате, как и вчера, уныло сидела тетушка. Проходя мимо, Тодзава непринужденно ответил на ее приветствие и заговорил с Синтаро:
– Как идет подготовка к экзаменам? – Тут же сообразив, что он ошибся, доктор весело улыбнулся. – Простите. Я имел в виду вашего младшего брата.
Синтаро горько усмехнулся.
– В последнее время, встречаясь с вашим братом, я говорю с ним только об этом. Наверное, потому, что мой сын тоже готовится к экзаменам…
Когда Тодзава шел через кухню, он все еще весело улыбался.
После ухода доктора, скрывшегося за сплошной пеленой дождя, Синтаро, оставив отца в магазине, поспешно вернулся в столовую. Теперь рядом с тетушкой там сидел с сигаретой в зубах Ёити.
– Хочешь спать?
Синтаро присел к жаровне.
– Сестра уже спит. Ты тоже ложись.
– Ладно… Всю ночь курил, даже язык щиплет.
Морщась, Ёити с унылым видом бросил в жаровню недокуренную сигарету.
– Как хорошо, что мама перестала стонать.
– Ей, кажется, лучше.
Тетушка зажгла сухой спирт в грелке.
– До четырех часов ей было плохо.
Из кухни выглянула Мицу, причесанная на прямой пробор.
– Простите. Господин просит вас зайти в магазин.
– Хорошо-хорошо, сейчас иду.
Тетушка протянула Синтаро грелку:
– Син-тян, зайди к маме.
Сказав это, она вышла, вслед за ней, подавляя зевок, поднялся и Ёити:
– Пойду посплю немного.
Оставшись один, Синтаро положил грелку на колени и задумался. О чем – он и сам не знал. Шум ливня, низвергавшегося на невидимую крышу с невидимого неба, – единственное, что его сейчас заполняло.
Неожиданно вбежала сиделка:
– Идите кто-нибудь. Хоть кто-нибудь…
Синтаро вскочил и в тот же миг влетел в комнату больной. Он обнял О-Рицу, прижал к себе:
– Мама, мама!
Лежа в его объятиях, мать дернулась несколько раз. В уголках губ выступила пена.
– Мама!
В те секунды наедине с матерью Синтаро громко звал ее, жадно всматривался в лицо умершей.
О-Рэн стала содержанкой и в начале зимы 1895 года поселилась на улице Ёкоами в районе Хондзё.
Снятый для нее крохотный одноэтажный домик стоял на берегу реки у моста Окураба. Когда она смотрела из сада на реку, на умиротворенный, спокойный пейзаж, совсем не похожий на городской, он не казался ей унылым: там, где сейчас станция Рёгоку, тянулись, заслоняя пасмурное, готовое пролиться дождем небо, густые заросли кустов и деревьев. Но по ночам, если с О-Рэн не было господина, ей становилось порой невыразимо тоскливо.
– Бабушка, кто это кричит?
– Это? Кваква.
Так О-Рэн, когда ей было не по себе, переговаривалась со служанкой, поддерживая в лампе огонь.
Примерно раз в три дня появлялась плотная фигура ее господина – Макино в интендантской форме, который заглядывал к ней еще засветло прямо со службы. Случалось, что он приходил и после захода солнца, уже из дому – он жил напротив моста Умаябаси. У Макино была семья – жена и двое детей, мальчик и девочка.
О-Рэн, которая с недавних пор стала причесываться как замужняя женщина, собирая волосы в пучок, вечерами сидела у жаровни напротив Макино, по-семейному, и пила с ним сакэ. На разделявшем их чайном столике стояли тарелочки и мисочки с закуской – сухой соленой икрой, солеными потрохами трепанга…
В такие минуты перед О-Рэн нередко проносилась в памяти вся ее прошлая жизнь. Вспоминая многочисленную семью, подруг, она еще острее ощущала свою полную беззащитность в этой чужой далекой стране. Иногда ее вдруг охватывала жгучая ненависть к разжиревшему Макино.
А Макино в это время с истинным удовольствием маленькими глотками, смакуя, пил сакэ. Он то и дело отпускал шутки, заглядывал при этом в лицо О-Рэн и громко хохотал – такая у него была привычка, когда выпьет.
– Ну, что ты за человек, О-Рэн, даже Токио тебе не по душе.
