– Ну что ж, все понятно. Язва двенадцатиперстной кишки. Правда, сейчас осмотр показал, что у нее, видимо, начался перитонит. Об этом свидетельствуют пульсирующие боли в нижней части живота…
– Пульсирующие боли в нижней части живота? – Тодзава, торжественно упершись локтями в ляжки, обтянутые саржевыми хакама, повернулся к профессору.
Некоторое время все сидели, затаив дыхание, не решаясь заговорить.
– Но сегодня температура значительно ниже, чем вчера… – прервал наконец молчание Кэндзо.
Однако профессор, бросив в пепельницу сигарету, бесцеремонно прервал его:
– Это ничего не значит. Температура все время будет понижаться, а пульс учащаться. Такова особенность этой болезни.
– Ах, вот оно что! Это нужно знать и нам, людям молодым.
Муж О-Кину, скрестив на груди руки, время от времени пощипывал усы. Синтаро уловил в словах шурина безразличие совершенно чужого человека.
– Я при осмотре больной как будто не обнаружил симптомов перитонита…
Профессор Танимура ответил со свойственной ему профессиональной любезностью:
– Возможно. Не исключено, что перитонит начался позднее. К тому же он, видимо, еще не прогрессирует… И все же я не сомневаюсь, что перитонит начался.
– Может быть, следует немедленно положить ее в больницу?
Это заговорил наконец Синтаро, сохраняя на лице суровое выражение. Профессор из-под тяжелых век внимательно посмотрел на Синтаро, словно для него было неожиданностью, что тот заговорил.
– Перевозка больной сейчас исключена. Ей надо согревать живот. Если боль усилится, пусть Тодзава-сан сделает укол… Ночью, я полагаю, ей станет хуже. Уколы, разумеется, не панацея, но при этой болезни они необходимы, чтобы облегчать страдания.
Профессор Танимура говорил, не глядя на собеседника, и вдруг, будто спохватившись, вынул из жилетного кармана часы и поднялся:
– Простите, мне пора.
Синтаро вместе с отцом и шурином поблагодарил профессора за визит. Лицо его выражало отчаяние.
– Не смогли бы вы, профессор, в ближайшие дни еще раз навестить больную?.. – спросил, прощаясь, Тодзава.
– Разумеется, я приду в любое время…
Больше профессор ничего не сказал. Спускаясь последним по темной лестнице, Синтаро понял, что это конец…
После ухода Тодзавы и мужа О-Кину переодевшийся в кимоно Синтаро, тетушка Асакава и Ёити собрались в столовой у жаровни. Из-за фусума по-прежнему доносились стоны О-Рицу. И все, вяло перебрасываясь словами под свисавшей над самой жаровней лампой, точно сговорившись, внимательно прислушивались к этим стонам.
– Просто немыслимо. Такие ужасные страдания…
Крепко сжимая щипцы для угля, тетушка смотрела в одну точку.
– Ведь Тодзава-сан говорил, что все хорошо?
Не отвечая тетушке, Ёити обратился к брату, сидевшему с сигаретой в зубах:
– Он просил профессора прийти в ближайшие дни.
– Странно. Почему он об этом просил?
На этот раз Синтаро ничего не ответил, лишь стряхнул пепел.
– Син-тян, что сказала мама, когда увидела тебя?
– Ничего не сказала.
– Но я слышал, как она смеялась.
Ёити сбоку внимательно посмотрел на брата.
– Верно… Скажи лучше, почему мамина постель благоухает дорогими духами?
Тетушка с улыбкой повернулась к Ёити, но, не дождавшись от него ответа, сказала:
– Это О-Кину-тян побрызгала мамину постель духами. Ты знаешь, Ё-тян, что это за духи?
– Что за духи?.. наверное, специально для постели.
Неожиданно из-за фусума показалось измученное лицо О-Кину.
– Где отец?
– Он в магазине. Что-нибудь нужно?
– Да, мама хотела…
Не дав ей договорить, Ёити вскочил:
– Пойду позову его.
Когда он выбежал из столовой, туда на цыпочках вошла, зябко охватив себя руками, О-Кину с болеутоляющими пластырями на висках и села на место, с которого только что вскочил Ёити.
– Что случилось?
– Никак не может принять лекарства… Новая сиделка хоть и пожилая, но действует спокойно и уверенно.
– Как температура?
Синтаро, продолжая молчать, поморщился и выдохнул дым.
– Только что измеряли, тридцать семь и две…
О-Кину, пряча подбородок в ворот кимоно, задумчиво посмотрела на Синтаро:
– После ухода Тодзавы-сан снизилась еще на одну десятую.
Снова наступило молчание. Его нарушил громкий звук шагов вошедшего Кэндзо, вслед за которым появился и Ёити.
– Тебе только что звонили из дому. Муж просил чуть попозже позвонить. – С этими словами Кэндзо обратился к О-Кину, после чего направился в соседнюю комнату.
– Ну что ты будешь делать! Две служанки в доме, а толку от них никакого.
О-Кину, досадливо прищелкнув языком, переглянулась с тетушкой.
– Такие теперь служанки пошли… Моя, так та наоборот, во все сует нос.
Пока женщины переговаривались, Синтаро, не выпуская сигареты изо рта, заговорил с печально сидевшим Ёити:
– К вступительным экзаменам готовишься?
– Готовлюсь… Но в этом году держать не буду.
– По-прежнему пишешь стихи?
Ёити, морщась, прикурил сигарету.
– У меня нет такой склонности к учению, как у тебя. А математику я просто ненавижу.
– Хоть и ненавидишь, но если не заниматься…
Синтаро прервала сидевшая напротив него тетушка, тихим голосом переговаривавшаяся с подошедшей к приоткрытой фусума сиделкой:
– Син-тян, мама зовет.
