– Когда она поступила в больницу, никто не смог заставить ее снять китайское платье. А если рядом с ней нет собаки, она поднимает крик: «Кин-сан, Кин-сан!» Макино тоже жаль. Взять в любовницы Хэй-лянь – представляешь, что это значит: офицер императорской армии после войны привозит на родину женщину из вражеской страны – какие невероятные трудности пришлось ему, бедняге, преодолеть… Что сталось с Кином? Глупо об этом спрашивать. Я даже не знаю, почему подохла та собака – может, от болезни, а может, еще от чего.
В зеркале, стоящем в углу, отражается убранство номера на втором этаже обычной шанхайской гостиницы – стены, на европейский манер, выкрашены, а пол, на японский манер, устлан циновками. Стена небесно-голубого цвета, новехонькие циновки и, наконец, спина женщины, причесанной по-европейски, – все это с беспощадной отчетливостью отражается в холодном зеркале. Женщина, видимо, давно уже занята шитьем.
Она сидит спиной к зеркалу в скромном шелковом кимоно, из-под рассыпавшихся по плечам волос чуть виден бледный профиль. Видно прозрачное нежное ухо. Между длинными прядями волос.
В этой комнате с зеркалом ничто не нарушает мертвой тишины – только плач ребенка за стеной. Да еще шум не прекращающегося дождя, от которого царящая здесь тишина кажется гнетущей.
– Послушай, – вдруг робко окликает кого-то женщина, продолжая работать.
«Кто-то» – это мужчина, который в дальнем углу лежит ничком на циновке, укрывшись ватным кимоно, и читает английскую газету. Будто не слыша оклика, он, не отрывая глаз от газеты, стряхивает пепел в стоящую рядом пепельницу.
– Послушай, – снова окликает его женщина.
Ее глаза прикованы к игле.
– Что тебе?
Мужчина досадливо поднимает голову – у него энергичное лицо, круглое, полноватое, с коротко подстриженными усами.
– Этот номер… сменить бы его, а?
– Сменить? Но ведь лишь вчера вечером мы в него переехали.
На лице мужчины недоумение.
– Ну и что, что лишь вчера переехали? Наш старый номер, наверное, еще не занят.
На какой-то миг в его памяти всплыла полутемная комната третьего этажа, нагонявшая целые две недели, пока они в ней жили, тоску… Облупленные стены, на окне длинные, до самого пола, выцветшие ситцевые занавески. На подоконнике – пыльная герань с редкими цветами – неизвестно, когда в последний раз ее поливали. За окном – грязный переулок и китайские рикши в соломенных шляпах, которые слоняются без дела.
– Ведь ты сама без конца твердила, что тебе невыносима эта комната.
– Да. Стоило мне зайти в эту комнату, как и она сразу стала невыносима.
Женщина подняла от шитья грустное лицо. Выразительное лицо со сросшимися бровями и удлиненным разрезом глаз. Под глазами темные круги – свидетельство того, что на нее обрушилось горе. Она выглядела болезненной еще и потому, что за ухом у нее билась жилка.
– Ведь это можно, наверное… Или никак нельзя?
– Но эта комната больше, чем та, и гораздо лучше – так что она не может тебе не нравиться. Возможно, она еще из-за чего-нибудь тебе неприятна?
– Да нет, не из-за чего…
Женщина заколебалась на миг, но ничего больше не сказала. И опять с настойчивостью спросила:
– Нельзя, никак нельзя?
На этот раз мужчина промолчал, лишь выпустил над газетой дым.
В комнате снова воцарилась тишина. Только снаружи по-прежнему доносился неумолкаемый шум дождя.
– Весенний дождь… – будто вслух размышляя, сказал через некоторое время мужчина, перевернувшись на спину. – Поселимся мы в Уху, может, я начну там трехстишья сочинять, а?
Женщина, не отвечая, продолжала шить.
– Уху не такое уж плохое место. Во-первых, фирма предоставляет там большой дом и сад, тоже огромный, – хочешь разводить цветы, пожалуйста. Не зря его раньше называли Юньцзяхуаюань – сад цветов Юнцзя…
Мужчина умолк. В комнате, где до этого тишину нарушал лишь его голос, неожиданно раздались чуть слышные рыдания.
– Что случилось?
Снова воцарилась тишина. И тут же плач – тихий, прерывистый.
– Что случилось, Тосико?
Мужчина с растерянным видом приподнялся на локте.
– Мы же с тобой договорились. Договорились, что не будешь хныкать. Постараешься не плакать. Постараешься… – Мужчина широко раскрыл глаза. – Может быть, еще что-нибудь произошло, что тебя печалит? Ты хочешь вернуться в Японию, не хочешь ехать в китайскую глушь?
– Нет-нет. Ничего подобного. – Продолжая плакать, Тосико решительно замотала головой. – С тобой я готова ехать куда угодно. И все же…
Тосико опустила глаза и прикусила нижнюю губу, чтобы не плакать. Казалось, под мертвенно-бледными щеками пылает невидимое взору пламя. Вздрагивающие плечи, влажные ресницы, – глядя на жену, мужчина невольно ощутил, насколько она очаровательна.
– И все же… мне эта комната невыносима.
– Ты и в прежней это твердила. Почему же теперешняя комната тебе невыносима? Ты хоть объясни – и…
