Напряженность в доме создавали не только ссоры детей. О-Йоси вдруг вызвала ревность у О-Тори, как будто уже совсем примирившейся с нею. Правда, О-Тори ни разу ее не попрекнула. (Так было и несколько лет назад, когда О-Йоси еще жила у них в доме служанкой.) Но к Дзюкити, не имевшему ко всему этому никакого отношения, О-Тори обращалась не раз. Дзюкити, конечно, отмахивался. Когда же О-Судзу, жалея мать, пыталась ее оправдывать, он с горькой усмешкой говорил: «Не хватает, чтобы и ты впала в истерику», – и переводил разговор на другое.
Коно с любопытством наблюдала за тем, как ревнует О-Тори. И саму ревность О-Тори, и что именно ее заставляло обращаться к Дзюкити, она прекрасно понимала. Мало того, она стала испытывать к Дзюкити и его жене что-то вроде ревности. О-Судзу в ее глазах была «барышня». Дзюкити… Дзюкити, во всяком случае, настоящий мужчина. В то же время она презирала его, как самца. И такое их счастье казалось ей несправедливым. Чтобы восстановить справедливость (!), она держала себя с Дзюкити по-дружески. Возможно, Дзюкити это было безразлично. Зато это был наилучший способ раздражать О-Тори. О-Тори, которая лежала с голыми коленками, язвительно спрашивала:
– Дзюкити, может быть, тебе разонравилась моя дочь – дочь парализованной?
Однако О-Судзу нисколько не сомневалась в Дзюкити. Нет, она даже как будто жалела сиделку. У Коно же это вызывало одно лишь недовольство. Она не могла не презирать добродушную О-Судзу. Но ей было приятно, что Дзюкити стал ее избегать. И, избегая ее, как ни странно, выказывает к ней чисто мужское любопытство. Раньше он ничуть не стеснялся Коно, проходил голым в ванну рядом с кухней. Но последнее время в таком виде он ни разу не показывался. Несомненно, он стыдился, потому что голый был похож на ощипанного петуха. Глядя на него (кстати, лицо у него было в веснушках), Коно втайне насмешливо думала, уж не хочет ли он, чтобы в него влюбился еще кто-нибудь, кроме О-Судзу.
Как-то морозным пасмурным утром Коно в маленькой комнатушке Гэнкаку, где она теперь жила, как обычно, укладывала перед зеркалом волосы в прическу ору-бэкку[94]. Это было как раз накануне того дня, когда О-Йоси сказала, что возвращается в деревню. Отъезд О-Йоси, видимо, обрадовал Дзюкити и его жену. У О-Тори же, наоборот, вызвал еще большее раздражение. Коно, причесываясь, услышала пронзительный голос О-Тори и вспомнила женщину, о которой ей как-то рассказала ее подруга. Эта женщина, живя в Париже, почувствовала сильную тоску по родине и, воспользовавшись тем, что друг ее мужа возвращался в Японию, села с ним на теплоход. Долгое путешествие, против ожидания, не показалось ей тягостным. Но когда они приблизились к берегам провинции Кии, она вдруг пришла в возбуждение и бросилась в море, потому что чем ближе они подходили к Японии, тем сильнее становилась ее тоска по родине. Спокойно вытирая напомаженные руки, Коно думала о том, что ревностью О-Тори, да и ее собственной, движет та же непонятная сила.
– О мама, что случилось? Вы так неосторожно повернулись… Коно, пожалуйста, сюда на минутку! – послышался голос О-Судзу с энгава[95] возле флигеля. Услышав оклик О-Судзу, Коно, сидя перед зеркалом, впервые открыто усмехнулась. Затем, как будто испугавшись, ответила: «Сейчас!»
Гэнкаку постепенно слабел. Страдания, причиняемые многолетней болезнью, и боли от пролежней на спине до поясницы были ужасны. Когда становилось невмоготу, он стонал. Но его изматывали не только физические муки. Присутствие О-Йоси приносило некоторое утешение, зато он непрестанно мучился из-за ревности О-Тори и ссор детей. Однако это бы еще ничего. А вот с тех пор, как О-Йоси уехала, Гэнкаку чувствовал ужасное одиночество и невольно обращался мыслью к своей долгой, уже прожитой жизни.
И вся его жизнь теперь казалась ему неприглядной. Только время, когда, получив лицензию на изготовление резиновых печатей, он сидел дома за картами и сакэ, – в его жизни был сравнительно светлым периодом. Но и тогда его непрестанно мучила зависть приятелей и его собственные старания не упустить прибыль. Тем более, когда он сделал О-Йоси своею содержанкой… Помимо семейных осложнений, на нем лежала незнакомая всем домашним тяжкая необходимость изыскивать деньги. Но самым неприятным было то, что, как ни привлекала его молодая О-Йоси, он, по крайней мере, последние год-два, кто знает, сколько раз, желал смерти О-Йоси и ее сыну.
«Неприглядно? Но если подумаешь, то ведь не я один».
