О-Судзу, упав духом, отвечала только: «Да-да… так», но советоваться с Гэнкаку… говорить с умирающим отцом, который, конечно, еще тоскует по О-Йоси, для нее и сейчас было невозможным.
…Беседуя с О-Йоси и ее сынишкой, О-Судзу вспоминала все эти перипетии. О-Йоси же, не решаясь даже погреть руки у хибати, запинаясь рассказывала о брате и о Бунтаро. В ее речи некоторые слова звучали по-деревенски, как и пять лет назад. И О-Судзу заключила, что на душе у О-Йоси стало легче. В то же время она чувствовала, что мать, О-Тори, которая ни разу даже не кашлянула за фусума, охвачена смутной тревогой.
– Значит, вы пробудете у нас с неделю?
– Да, если вы не против…
– Тогда не надо ли вам переодеться?
– Брат обещал привезти вещи к вечеру. – Сказав так, О-Йоси достала из-за пазухи карамельку и дала скучающему Бунтаро.
– Так я пойду, скажу отцу. Отец очень ослабел. Он простудил то ухо, которое обращено к сёдзи.
Перед тем как отойти от хибати, О-Судзу переставила чайник.
– Мама!
О-Тори что-то ответила. Похоже было по ее хрипловатому голосу, что она только что проснулась.
– Мама, у нас О-Йоси-сан.
О-Судзу с облегченным сердцем, не глядя на О-Йоси, быстро поднялась. Потом, направившись в соседнюю комнату, еще раз произнесла:
– Вот О-Йоси-сан.
О-Тори по-прежнему лежала, уткнувшись в воротник ночного кимоно. Но, подняв на дочь глаза, в которых мелькнуло что-то вроде улыбки, ответила:
– О, так скоро.
Почти физически ощущая О-Йоси за своей спиной, О-Судзу поспешила по коридору, выходившему окнами в заснеженный сад, во флигель.
Во флигеле ей, вдруг вошедшей из светлого коридора, показалось темнее, чем было на самом деле. Гэнкаку сидел на постели, и сиделка Коно читала ему газету. Увидев О-Судзу, он сразу спросил:
– О-Йоси? – В его хриплом голосе было странное напряжение и настойчивость.
О-Судзу, стоя у фусума, машинально ответила:
– Да! – Потом… наступило молчание. – Сейчас я ее сюда пришлю.
– О-Йоси одна?
– Нет.
Гэнкаку молча кивнул.
– Коно-сан, пожалуйста, сюда.
И О-Судзу, торопливо опередив сиделку, почти побежала по коридору. На ветках вееролистной пальмы, где еще лежали хлопья снега, трясла хвостом белая трясогузка, но О-Судзу на нее и не взглянула; она со всей остротой чувствовала, как из пахнущего болезнью флигеля надвигается на них что-то неприятное…
С тех пор как О-Йоси водворилась в доме, атмосфера в семье становилась все более напряженной. Началось с того, что Такэо стал задирать Бунтаро. Бунтаро больше, чем на своего отца, Гэнкаку, был похож на мать. Даже робостью он походил на мать, О-Йоси. О-Судзу, конечно, относилась к ребенку не без сочувствия. Только считала его слишком уж боязливым.
Сиделка Коно, что объяснялось ее профессией, смотрела на эту тривиальную домашнюю драму равнодушно – скорей даже наслаждалась ею. Прошлое ее было невеселым. Она входила в связь то с хозяином дома, куда ее нанимали сиделкой, то в больнице с врачом, и из-за этого не раз готова была отравиться. Потому-то ей стало свойственно болезненное наслаждение чужими горестями. Поселившись в доме Хорикоси, она ни разу не видела, чтобы парализованная О-Тори, сходив по нужде, мыла руки. «Вероятно, дочь в этом доме сообразительна: приносит воду так, чтоб я не заметила». Ее подозрительную душу это омрачило. Но через несколько дней она поняла, что это просто недосмотр белоручки О-Судзу. Такое открытие принесло ей удовлетворение, и она стала сама носить О-Тори воду.
– Коно-сан, благодаря вам я теперь могу по-человечески вымыть руки.
О-Тори даже заплакала. Но сиделку радость О-Тори нисколько не тронула. Зато теперь ей было приятно видеть, как О-Судзу непременно один раз из трех приносит воду сама. При таком настроении Коно ссоры детей не были ей неприятны. Гэнкаку она старалась показать, будто сочувствует О-Йоси с сыном. В то же время перед О-Тори вела себя так, словно питает к ним неприязнь. Такое поведение хоть и нескоро, но наверняка должно было принести свои плоды.
Примерно через неделю после приезда О-Йоси Такэо опять подрался с Бунтаро. Они заспорили о том, у кого толще хвост – у быка или у свиньи. Такэо затолкал Бунтаро в угол классной – маленькой комнатки рядом с бывшей комнатой Гэнкаку – и стал нещадно колотить его и пинать. Случайно проходившая мимо О-Йоси вызволила Бунтаро, который был не в силах даже заплакать, и сделала замечание Такэо:
– Нехорошо обижать слабого.
В устах застенчивой О-Йоси такие слова были неслыханной дерзостью. Такэо испугался ее сердитого вида и, на этот раз заплакав, побежал в чайную комнату к матери. О-Судзу вспыхнула и, бросив шитье, потащила Такэо в комнату, где была О-Йоси с сыном.
– Ты ведешь себя безобразно. Проси прощения у О-Йоси, проси как следует прощения.
При таких словах О-Судзу О-Йоси ничего не оставалось, как вместе с сыном самой в слезах просить прощения. Роль примирителя сыграла сиделка Коно. Выталкивая из комнаты покрасневшую О-Судзу, она представляла себе, что испытывает еще один человек – тихонько слушающий эту сцену Гэнкаку, и про себя холодно усмехалась. Но, разумеется, на лице чувства ее никак не отражались.
