Потом такая возможность, из уважения к их сану, была предложена благородным воителям, но когда отказались и они, хотя и не в столь резкой форме, как Г’нда Ке, меня это не слишком удивило. Их ответ сводился к тому, что Орлам и Ягуарам стыдно ставить быстроту передвижения и манёвра в зависимость от какого-то там животного.
Потом я обратился к куачикам, и двое из них всё-таки согласились попробовать. Как и следовало ожидать, новоиспечённого куачика Ночецтли не стоило и уговаривать, он сам вызвался с готовностью. Вторым храбрецом оказался средних лет мешикатль по имени Комитль, один из тех воинов, которых в своё время прислали из Теночтитлана наладить у нас военное обучение. Его интересовали все новшества в военном деле, и он уже в числе первых научился у меня владеть аркебузой. А вот когда вызвался третий доброволец, я был просто изумлён, ибо это оказался не кто иной, как состоящий при армии целитель, тот самый тикитль Уалицтли, о котором я недавно рассказывал.
— Если ты, мой господин, намерен обучать людей лишь для того, чтобы они могли научиться скакать на лошади в бой, я с пониманием отнесусь к твоему отказу. Но, как ты, конечно же, видишь, я уже далеко не молод и грузноват для того, чтобы поспевать в походе за солдатами, да ещё и тащить при этом свой тяжёлый мешок.
— Я не отказываю тебе, Уалицтли. Ты прав: тикитль, чтобы каждый раненый мог вовремя получить его помощь, должен иметь возможность быстро перемещаться по полю боя. К тому же я видел немало испанцев и старше, и толще тебя, которые, однако, превосходно ездили верхом. А раз так, то этому можешь научиться и ты.
Итак, дабы скоротать томительное ожидание, я научил этих троих всему тому, что знал сам, — искренне жалея, что здесь нет гораздо более сноровистой в обращении с лошадью На Цыпочках. Уж она-то была способна куда лучше меня преподать это искусство. Мы упражнялись попеременно: то на мощёной центральной площади, то на травянистых лужайках, но куда бы ни направились, повсюду собирались толпы горожан, глазевших на нас с почтительного расстояния, в испуге и восхищении. Я позволил тикитлю Уалицтли взять себе второе седло, тогда как Комитль и Ночецтли мужественно, не жалуясь, переносили тряску на спинах неосёдланных животных.
— Вы привыкнете, — заверял я обоих, — а когда мы в конце концов раздобудем у белых людей других лошадей и сбрую, езда в седле покажется вам лёгким, приятным занятием.
Когда трое моих учеников стали по крайней мере столь же относительно сносными наездниками, как и я сам, со времени ухода Тапачини и его людей прошло уже семь дней — срок вполне достаточный для того, чтобы прислать в Ацтлан гонца с донесением, но никто не прибыл. Никто не появился также и на восьмой, и на девятый день, хотя теперь было уже пора вернуться всему эскорту.
— Что-то пошло не так, что-то стряслось, — пробурчал я на десятый день, уныло меряя шагами тронный зал. Покамест я делился своими опасениями только с Амейатль и Г’ндой Ке. — Но как узнать, что именно?
— Может быть, осуждённые решили избежать своей участи, — предположила моя двоюродная сестра. — Но если бы они стали разбегаться по одному и по двое, тебе бы уже доложили. Так что это похоже на всеобщий мятеж. Осуждённые, воспользовавшись тем, что их много, напали на эскорт, перебили верных тебе людей, а потом, порознь или вместе, ушли в такие места, где нам их уже не настичь.
— По правде говоря, мне это тоже приходило в голову, — проворчал я. — Но ведь они клялись, целовали землю. И когда-то они были людьми чести.
— Таким когда-то был и Йайак, — с горечью промолвила Амейатль. — Пока наш отец был жив, брат тоже казался человеком верным, мужественным и достойным доверия.
— И всё же, — возразил я, — мне трудно поверить в то, что ни один из этих людей не сдержал своей клятвы — по крайней мере, не явился сюда и не сообщил об измене остальных. И, не забудь, среди них в мужском обличье находилась Пакапетль, а уж она-то ни за что бы не дезертировала.
— Может быть, именно она их всех и убила, — заметила Г’нда Ке с нескрываемо злорадной усмешкой.
Я вообще не удостоил этот грубый выпад ответа, Амейатль же заметила:
— Если люди Йайака перебили весь свой эскорт, они вряд ли остановились бы перед убийством На Цыпочках или вообще кого-либо, кто выступил бы против их общего решения.
— Но они были воинами, — не сдавался я. — И останутся воинами, пока земля не разверзнется и не поглотит их. Им неведом никакой другой образ жизни, они не владеют каким-либо ремеслом или искусством. Чем же они займутся? Станут разбойничать? Но это немыслимо для воина, сколь бы бесчестно он ни вёл себя раньше. Нет, по-моему, существует только одна возможность.
Я повернулся к женщине йаки и сказал:
— В незапамятные времена некая Г’нда Ке сумела сделать многих хороших людей дурными, так что и ты, должно быть, весьма искушена в деле предательства. Как ты думаешь, могли эти люди изменить во второй раз и возобновить свой союз с испанцами?
Она равнодушно пожала плечами.
