Впрочем, повесть «Осень добровольца» едва ли вызовет ругань (разве что в кругах той самой либеральной интеллигенции, но у них и ругань сейчас по-другому называется). Поскольку мировоззрение, путь и опыт автора равны исполнению и содержанию текста. А за ними — правда и достоинство.
И ещё одно принципиальное замечание. «Осень добровольца», при всей своей вполне линейной композиции и окопном реализме, представляется мне явлением экспериментальным. Даже точнее — результатом эксперимента. Здесь не какие-то литературные игры, а вещи посерьёзнее, и сразу на нескольких уровнях.
Первый — эксперимент над самим собой. Обычное, пацанское, на слабó, «а смогу ли я?» (поступить в «Ахмат», прибыть на фронт, участвовать в боях, пережить ранение и пойти на поправку) продолжается творческим заданием — суметь перевести этот опыт в литературу. При всей документальности, не требующей, повторимся, особых стилистических изысков, повесть обладает иными важными художественными достоинствами: убедительным (и убеждающим в выборе!) образом главного героя, быстрыми и чёткими зарисовками боевых товарищей — бойцов и командиров (тут целая галерея великолепных персонажей, которых хоть сейчас — в национальный миф), мягким юмором без намёка на злой сарказм, внутренним обаянием текста, увлекательностью сюжета — когда не только сцены боевой работы, но и рутинный быт в «располаге» воспринимаются как яркое, неповторимое свидетельство.
Добавлю: когда Кубатьян писал «Осень добровольца», прозы, условно говоря, «об СВО» ещё не существовало — не только в качестве направления, но и в отдельных образцах, которые сейчас, интересные и перспективные, появляются регулярно. (А речь о каких-то годе-полутора; вот как спрессовано время, и не только литературное.)
Второй уровень эксперимента — социальный. Проговорю ещё раз важное: автор, питерский интеллигент (пусть с бэкграундом путешественника-экстремала и журналиста в горячих точках), отправляясь на войну, на себе примеривает возможности плотного взаимодействия со своим народом, ощущения себя боевой единицей в общем потоке (вплоть до игнора собственной аллергии на табачный дым, а в армии, замечает Григорий, — диктатура курильщиков).
«На кухне постоянно работает телевизор. За столом сидят вернувшиеся с задания бойцы и угрюмо курят, уставившись в мерцающий экран. Антенны нет — ив ход идут DVD-диски, найденные в разрушенных домах, все подряд: военные фильмы, детективы, мультики… Странное зрелище: сидят крепкие, коротко стриженные мужики в камуфляже и молча, без улыбки смотрят „Приключения поросёнка Фунтика“. Или делают потише звук и сами что-то рассказывают:
— Снаряд рядом взорвался, меня волной подбросило. Я пролетел немного, упал. И ничего мне. Даже синяка нет. Повезло.
— Да-а, повезло. А помнишь Тяпу? Ему руку оторвало.
Над столом на кухне висит копия картины Шишкина „Утро в сосновом лесу“ в тяжёлой раме. На картине изображены медведи, сидящие на поваленных соснах. Такие же серьёзные, как собравшиеся под картиной мужики. Если бы медведи курили, сходство было бы удивительным».
«Курящие медведи» — это было бы хорошее название для повести Кубатьяна, подчёркивающее её духовный драйв и нерв. Однако «Осень добровольца» — конечно, точнее и значительней.
18 октября 2022 года я получил осколочное ранение в бедро. Не смертельное, но неприятное.
Месяц валялся по госпиталям. Проваливался в забытьё — и мне снились тревожные сны. Будто я бегу, стреляю, и рядом со мной бегут люди, мы все стреляем, но противника не видно. Он прячется в темноте, в тумане. Невидимый, ускользающий прочь, как только я с яростным криком забегаю в темноту. Я спотыкался, падал на землю, а товарищи кричали мне: «Вставай! Поднимайся!». Я пытался встать, но не мог. Было не на что опереться. Мои руки и ноги были парализованы. Как воевать, если ты лежащее на дороге бревно, о которое спотыкаются товарищи?
«Вставай!» — повторяли голоса, сначала громким сердитым басом, а потом становясь тоньше и нежнее. Будто не боевые товарищи звали меня, а пели ангелы с неба. Я просыпался в поту — и сердце колотилось как загнанное.
