Пока меня трясло в грузовике, я искал рифмы к необычным словам, сочинял бизнес-проекты, которые можно реализовать в Тибете, придумывал университетские лекции по литературе и географии и разрабатывал план строительства собственной империи, причём в активе у меня лишь кривой уйгурский нож и горстка оборванных крестьян. Это была не просто фантазия, а пошаговый план: что и как сделать, кому и что сказать, какими словами. Где применить уговоры, где хитрость, а где силу. Когда мы добрались до посёлка Рутог, где планировали остановиться на ночлег, я уже владел двумя воображаемыми городами и составлял свод законов, предусматривающих за неповиновение императору, то есть мне, самые жестокие кары.
Кажется, и характер у меня изменился. Появились властность и агрессия, которых раньше у себя не замечал. Толкающего меня ногами вредного китайского солдатика на одной из остановок я решил прилюдно расстрелять из несуществующего ружья.
— Эй, Сяо, пойдём со мной. Иди, иди! — вытащил я его из грузовика.
Поставил Сяо к борту, я достал невидимое помповое ружье, перезарядил и — бах! бах! — выстрелил прямо в него.
Солдатик изменился в лице и молча полез обратно в грузовик. Остаток пути он не толкался.
Находиться в мире фантазий было интересно, но в реальном мире я еле переставлял ноги. Чтобы не упасть, хватался за Юру. В ступни не вернулась чувствительность, шевелить ими я мог, но ощущения были странные. Вечером в ночлежке, отпаривая ноги в тазу с горячей водой, я решил, что могу передавать мысли на расстоянии.
«Принеси мыло!» — мысленно скомандовал я пожилому хозяину заведения, возящемуся за стеной. Через минуту дверь открылась, и старичок молча протянул мне мыло. Я не удивился своим сверхспособностям, я твёрдо знал о них. Поэтому начал мысленно сочинять на английском языке передовицы для индийских газет о приезде в Мумбай великого чудотворца — меня.
Спать я не мог, голова была занята работой, которую я не контролировал. Мозг мне не принадлежал. Наоборот, это он решал, кто я такой и что мне делать.
Перед рассветом мне пришло в голову, будто я — командир секретного диверсионного подразделения «Слоновья нога». Наш отряд разбит, а под моим началом остался один боец — Юра, и теперь нам нужно любой ценой выйти из окружения.
— Отряд «Слоновья нога», подъём! — заорал я в темноте, испугав ночующего с нами в комнате тибетца.
Дальше из меня без остановки, как из военного репродуктора, извергались речи на тему выживания нашего отряда.
Юра против статуса «последнего бойца» не возражал. Мы носились по городу, пытаясь «прорваться к своим». Лишь к полудню наваждение прошло, и стало понятно, что я — это снова я, обычный. И голова работала как надо: медленно и не перегреваясь.
Юра облегчённо вздохнул:
— Ну, наконец-то, пришёл в себя. Добро пожаловать!
В медроте с меня срезают штаны и берцы, бинтуют рану.
— Фамилия, имя, отчество! — строго склоняется надо мной помощник врача с блокнотом в руках.
— Га-га-га… Гы-гы-гы… — я пытаюсь произнести имя, но меня бьёт озноб: то ли от потери крови, то ли от действия промедола; несколько раз с силой выдохнув, я справляюсь с этой задачей.
В дверях появляется начштаба Назар и раздаёт раненым документы — паспорта и военники. Меня, накрыв одеялом, на носилках перемещают в медицинский УА.З-«буханку». Рядом — парни из нашего батальона. Нас везут в больницу города Первомайск.
«Буханка» подскакивает на кочках, моя нога бьётся о край носилок — и я вскрикиваю при каждом ударе.
— Сейчас запишем, как ты стонешь… Будешь потом слушать и вспоминать, — смеются парни.
В больнице санитары, переложив меня на каталку, везут в смотровую. Поднять голову и посмотреть по сторонам я не могу, поэтому в ожидании врача разглядываю больничные потолки — белые и довольно скучные.
Доктор, откинув одеяло и равнодушно взглянув на мою забинтованную ногу, двумя росчерками чёрного фломастера перечёркивает бинт и молча уходит.
— Понятно без слов, — вздыхает медсестра.
Неужели мне отрежут ногу?..
— … никогда нормально направление на рентген не выпишет. Всегда — вот так, — продолжает жаловаться одна медсестра другой, и я с облегчением выдыхаю.
— Фамилия, имя, отчество!
Озноб стал тише — и теперь я без труда называю своё имя.
Медсестра выписывает мне «форму 100» — главный документ раненого. В нём значится МРТ (минно-разрывная травма) правого бедра и касательное ранение головы. Оказывается, второй осколок рассёк мне лоб, и его залила кровь. Ещё сантиметр — и пробил бы голову насквозь. А так на лбу лишь глубокая царапина — ерунда.
Когда меня везут на рентген, в коридоре я вижу своих товарищей, сидящих на скамейке. Только сейчас замечаю, что их лица — черны от копоти.
— Парни, какие вы чумазые!
— На себя посмотри, — улыбаются они.
После долгого пути по больничным переходам мою каталку паркуют возле одного из кабинетов. Медсестра уходит — и я снова лежу и смотрю в белый потолок, разглядывая лампу, тоже белую, продолговатую.
