Почти четыре дня я пролежал без сознания. Только две сцены, будто застывшие снимки, сохранились в памяти. Первая: улыбающееся семейство нарядно одетых тибетцев перед открытым входом в нашу палатку. Они что-то протягивают: кажется, вод}' и белые паровые булочки на тарелке. Вторая: я в холодной темноте, а Юра пытается надеть на меня тёплый свитер и засунуть в спальный мешок.
Возможно, мне не хватало воздуха, и я пытался освободиться от одежды, чтобы облегчить дыхание. Не помню.
На четвёртый день я пришёл в себя. Голова ужасно болела. Я не мог ни говорить, ни думать, ни стоять на ногах. Полчаса потратил, чтобы надеть кроссовки. Зашнуровать не получалось — шнурки выскальзывали из пальцев. Цепляясь за забор, отошёл от палатки на несколько метров. На этом мой поход закончился. Что-то случилось с вестибулярным аппаратом — я не мог удержать равновесия. И ступней не чувствовал — онемели.
Юра все эти дни сохранял сознание, но чувствовал себя разбитым, больным и помочь мне не мог. Он рассказал, что пару раз тибетцы приносили воду и еду, а потом перестали.
— Э! Э! Ни хао ма? — прозвучал вопрос на китайском.
Он означает «как дела?» и считается вежливым, но задали его строго. На нашем пустыре появились китайские военнослужащие с базы неподалёку. Их позвали тибетцы, увидевшие, как я ползаю по двору. Солдаты подхватили меня под руки и отвели на базу. Заботу о моём здоровье взяла на себя армия КНР. Армейский врач принёс чемодан с лекарствами. Там были завёрнутые в бумажки шарики, сухие стебли, чуть ли не крылья летучих мышей.
— Хао-бухао? — опасливо посмотрел я на эту коллекцию снадобий.
Дескать, безопасные ли эти лекарства? Хорошие ли?
— Хао! Хэнь хао! — ответил доктор, что значило: «Офигенные!», развернул бумажку, достал из неё козий шарик и протянул мне.
Военный врач принялся за моё лечение. Я дышал кислородом, глотал хитрые разноцветные таблетки, сидел под капельницей, выпил три флакона глюкозы и получил уколы. Уже к вечеру я смог съесть пару ложек риса и ковылять по округе. Юра поддерживал меня, чтобы я не упал.
Периодически я пытался фотографировать окрестности, всё-таки я был на журналистском задании:
— Юра, посади меня на землю! Мне нужно сделать кадр снизу, — просил я, а затем: — Подними меня! Поменяю ракурс.
Другой бы взбунтовался, но Юра терпел. Он — очень надёжный друг.
На следующий день военные собрались ехать в поселок Рутог и предложили взять нас с собой. Ехать на велосипеде я не мог, и мы согласились.
Перед выездом заночевали на военной базе. Юра ворчал:
— Мне тоже было плохо, и хоть бы одну пи-люлечку дали!.. А ему три кислородных подушки, капельницу, уколы…
Хотя таблетки Юре предлагали, но он не стал их принимать.
До чего холодно было той ночью! Я пережил горную болезнь, но теперь опасался, что замёрзну насмерть. Китайцы постелили нам лёгкую циновку на полу барака, а вместо одеял выдали короткие бушлаты.
Ранним утром по двору в морозном тумане бродил долговязый призрак и сердито размахивал рукавами бушлата, отбиваясь от окруживших его китайцев. Солдаты упаковывали армейское имущество в грузовик и пытались отобрать казённый бушлат у замёрзшего Юры. Но тот не отдавал.
Из-за гор показалось солнце. Вслед за мешками и ящиками мышиного цвета в нутро грузовика отправились наши рюкзаки и велосипеды. Сверху сели китайские солдаты, рядом пристроились мы.
Было тесно, и ноги сидящих переплелись, как корни бамбука. В дороге нас трясло, мы толкались и мешали друг другу. Один из китайцев толкал меня особенно сильно. Я мысленно назвал его Сяо. Слово «сяожэнь» на китайском означает «дурной, низкий человек» или «коротышка».
Пыль грунтовой дороги вырывалась клубами из-под колёс грузовиков. Эта пыль оседала на стенках тента, на армейских мешках, на наших руках и лицах. В волосах было столько грязи, что я чувствовал себя мешком от пылесоса.
Виновата была горная болезнь или цветные китайские таблетки, но я заметил у себя необычные способности. Перед глазами сверкали яркие шары, катящиеся по наклонной плоскости. А ещё возникали узоры и разные предметы, как фракталы, повторяющие себя до бесконечности. Можно было заказать изображение любого предмета, и оно появлялось в огромном количестве, объёмное и яркое. Я придумывал: «компьютерный стол» — и видел тысячи компьютерных столов, «одноногий пиратский капитан» — и перед глазами возникали тысячи одноногих капитанов. Мозг работал как разогнанный компьютерный процессор; чуть не дымился. Его нельзя было успокоить, и всё время нужно было чем-то занимать.
