Я сглатываю страх. Противен сам себе, потому что не могу посмотреть в лицо девочки, чью жизнь судьба вверила мне в руки. Потому что за моей спиной спит и уже никогда не проснется девочка, которой я хотел читать «Хоббита», которую я хотел повести на первый звонок, которую уже никогда не дождется кот с кисточками на ушах по кличке Фей.
Мужчины не плачут и в моих глазах сухо, как в пустыне.
Но я кричу внутри себя. Так сильно, что глохну, цепенею, превращаюсь в сгусток агонии.
— Нужно сказать матери, — слышу голос Маши.
— Я… сам.
Понятия не имею, что ей сказать.
Но говорить ничего не нужно: Ева все понимает по моему взгляду. Между нами несколько метров сырого полутемного коридора, но я знаю — меду нами смерть Марины. И это больше, чем расстояние до Андромеды. Это больше, чем жизнь от начала и до конца, если бы мы двигались друг к другу со скоростью света.
На лице Осени нет совсем ничего. Только на миг я вижу в ее глазах вспышку — и … пустота. Как будто то был отблеск ее персонального ядерного взрыва. Она не истерит, не бросается в слезы, не кричит. Она лишь рассеянно обхватывает себя за плечи. И вдруг грузно наваливается плечом на стену. Я иду к ней, хоть знаю, что не должен.
— Ева… — Слова стынут на губах. Что я должен сказать? У меня нет слов утешения. У меня есть лишь боль, против которой я беспомощен как тот маленький хромоногий Наиль был беспомощен против собственной немощи.
— Ветер, — Осень вскидывает голову и потухший взгляд наполняется безумием, — твой бог спасет ее? Если я его попрошу — он ведь спасет, да? Мой меня почему-то не слышит.
— Нет, Ева, — мотаю головой, и она отшатывается от меня, словно я ударил со всей силы.
— Отойди от нее, — слышу знакомый голос Вероники.
Я даже не помню, как оказываюсь на улице. Не знаю, куда бреду и зачем, не чувствую, что уже весь до нитки промок под проливным дождем. Просто механически переставляю ноги.
Ну же судьба, где ты? Почему прячешься? Где же твое карающее правосудие? Вот он я — весь твой, стою на коленях с головой на плахе.
Телефон в кармане вибрирует несколько минут подряд и я на автомате беру его в руку: капли дождя растекаются по экрану смазывая имя «Мать». Я чертов предсказатель, потому что знаю, что она скажет. Да это и не сложно: есть лишь одна причина, по которой мать звонит мне в такое время.
— Отец умер, Наиль, — говорит она сухим голосом обреченной женщины. — Приезжай.
И я вижу, как голова дурачка Наиля, который тридцать два года бегал от судьбы, с грохотом падает на помост.
Конец второй части
Хабиби появилась на свет ночью восьмого июня прошлого года. День был жутко ветреным, передали штормовое предупреждение и на следующий день, баюкая на руках свое кареглазое сокровище, я с улыбкой смотрела в окно на сломанные деревья и свернутые трубочкой рекламные щиты. Было что-то символичное в том, что она родилась именно в такой день.
Моя Хабиби, мое спасение, моя ниточка, которая вытащила меня из отчаяния и заново научила жить. И смеяться.
В свидетельстве о рождении она «Хабиба», но я называю ее «Хабиби» — любимая.
— Хаби, ну ты куда! — Слышу, как Люба, охая, торопится за моей маленькой принцессой, которая, как только научилась ходить, теперь носится по всему дому и топот ее крохотных ножек громче табуна лошадей.
Хабиби показывается в дверном проеме и с хитринкой во взгляде, приставив к губам пальчик, неуклюже крадется к дивану, на котором развалился десятикилограммовый Фей. Кот лишь обреченно приоткрывает один глаз и даже не пытается сбежать, когда Хаби взбирается на диван с упорством маленькой черепашки и укладывается рядом, тиская его, словно меховую подушку.
— Бедный зверь, — смеется Ян, заходя следом.
Я откладываю очки, моргаю, чтобы смахнуть дымку и встаю ему навстречу.
Он как всегда с безразмерным букетом и, уверена, горой подарков для нас с Хабиби.
— Не слышала, как ты приехал. Почему не предупредил? Мы тебя к обеду ждали, хотели даже в аэропорт поехать, — говорю я, подставляя губы для поцелуя.
— А я нарочно прокрался, чтобы посмотреть, чем заняты мои девочки, — хитро щурится он и обнимает меня, привычным жестом скрещивая пальцы правых рук, всегда с некоторой толикой удивления глядя на наши обручальные кольца. И снова поднимает взгляд на меня, большим пальцем разглаживая морщинки в уголках моих глаз.
Мне двадцать девять, увы, и я не молодею.
— Ты безумно красива, — шепчет Ян, словно читает мои мысли.
— Врешь ты все, Буланов, — улыбаюсь ему в ответ.
Ни за что не скажу, что вчера мы с Хабиби полдня провели в салоне красоты — готовились к его приезду. Правда, пока мне делали завивку, Хаби была занята тем, что испытывала на прочность нервы работниц.
— Голодный?
— Смотря что ты имеешь в виду, — многозначительно поглаживая меня по спине, отвечает мой муж Ян.
Муж. Сколько уже времени прошло, а я мне все еще изредка не по себе, что теперь мы — счастливая семейная чета Булановых.
