— Которых у тебя полно. Я прошу тебя сделать это для меня, Гид. — Лавиния не называла мужа Гид со времен их юности. От удивления Гидеон со вздохом плюхнулся на свой стул, а Лавиния уверенно продолжила: — Никто ничего не заподозрит, если миссис Шмитт уволится прямо сейчас. Она уедет отсюда за несколько месяцев до возвращения Лорны, а так как она постоянно говорит о своей больной матери, то все подумают, что уволилась она именно по этой причине. А в ответ на заботу о ребенке мы, конечно, обеспечим им с матерью безбедное существование до конца их дней.
Они задумались, Гидеон продолжал сидеть на своем стуле, Лавиния в своем кресле, размышляя о Лорне и своем внуке. В эти молчаливые минуты дедушка и бабушка ощутили всю тяжесть ответственности и заботы, к которой у них не лежало сердце.
Наконец Гидеон спросил:
— А сколько лет миссис Шмитт?
— Пятьдесят три.
— Она уже старая.
В этих словах Лавиния уловила первый признак того, что и Гидеона заботит будущее ребенка. — Ты можешь предложить что-нибудь лучше? — спросила Лавиния, выгнув дугой бровь.
Уперевшись локтями в колени, Гидеон посмотрел на пол и покачал головой, потом поднял взгляд на Лавинию.
— И ты согласна расстаться с миссис Шмитт, после того как летом чуть ли не умоляла ее остаться?
— Да, — просто ответила Лавиния. Она схватила мужа за руку, голос ее дрогнул, перейдя в шепот. — Ох, Гид… это будет наш внук. Как мы проследим за его судьбой, если позволим незнакомым людям усыновить его?
В течение многих лет Гидеон не проявлял нежности по отношению к жене, но сейчас он взял ее руку в свою и тихонько сжал.
— А Лорне ты не собираешься рассказать об этом?
— Конечно, нет, и никто в доме не будет знать об этом. А миссис Шмитт поклянется сохранить тайну.
Они сидели, чувствуя себя немного неловко от того, что держались за руки и внезапно пришли к единому мнению.
— И еще, — произнес Гидеон, — ребенок тоже не должен будет ничего знать.
— Конечно. Просто так мы будем чувствовать себя спокойнее, вот и все.
— Очень хорошо. — Гидеон отпустил руку Лавинии. — Но скажу тебе еще кое-что, Лавиния. — Его лицо застыло, взгляд устремился куда-то вдаль. — Я бы убил этого проклятого норвежца. Именно так. Я бы убил этого сукина сына.
В первые дни после исчезновения Лорны Йенс думал, что сойдет с ума. Он чувствовал себя беспомощным, заброшенным, напуганным. Куда они отправили ее? Все ли с ней в порядке? Все ли в порядке с ребенком? Не убили ли они ребенка? Увидит ли он его когда-нибудь? Уговорили ли они Лорну больше не видеться с ним? Почему она не пишет?
Несколько раз он снова приходил к дому Барнеттов на Саммит-авеню, но в дом его ни разу не пустили.
Тим уехал, и теперь Йенсу было не с кем даже поговорить. С Беном откровенничать не хотелось, ведь тогда надо было рассказать о беременности Лорны. Шли дни, от Лорны не было никаких известий, и Йенс все больше падал духом.
Рождество он провел, как и все обычные дни, работая и размышляя о том, увидит ли когда-нибудь Лорна плоды его труда.
В январе его настроение еще больше ухудшилось. Йенс написал письмо брату, откровенно рассказав о ребенке и об исчезновении любимой женщины.
В феврале строительство мастерской было полностью завершено. Йенс перенес туда из хижины Тима форму, приступив к строительству плоскодонки, заказанной самим Тимом, которую было решено назвать «Манитоу». Но душа у него как-то не лежала к этой работе.
В марте тоска охватывала Йенса уже по нескольку дней, он пару раз ездил в город, но на почте не было никаких известий от Лорны.
А в апреле, спустя пять месяцев после ее исчезновения, он получил письмо, написанное незнакомым почерком. Йенс вскрыл его прямо на тротуаре перед почтой и поразился прочитанному.
«Дорогой мистер Харкен!
Учитывая обстоятельства, о которых я полностью осведомлена, я посчитала своим долгом сообщить вам, где находится моя дорогая Лорна Барнетт. Родители отправили ее в монастырь Святой Сесилии в окрестностях Милуоки, штат Висконсин, где за ней присматривают монахини. Вы должны понимать, что родители Лорны убеждали и продолжают убеждать ее, что она совершила смертельный грех. Помните об этом, если намерены бороться за нее.
С уважением, Агнес Барнетт».
Освещенный лучами полуденного солнца, теребя в руках письмо. Йенс снова и снова перечитал его.
Сердце его бешено колотилось, охваченное надеждой. И, конечно же, он ощущал любовь и тоску. Эти чувства не покидали его в последние месяцы. Йенс закрыл глаза и поднял лицо к солнцу, все больше и больше ощущая его тепло. Весенний воздух показался ему еще свежее, а жизнь просто прекрасной. Он прочитал еще раз: «…монастырь Святой Сесилии в окрестностях Милуоки» и с бьющимся от радости сердцем понял, что уже принял решение.
Весна пришла и в монастырь Святой Сесилии. Северные ветры сменились юго-западными, с окрестных полей исчез снежный покров. От стен монастыря поднимался запах оттаявшей земли, на поле к западу от монастыря стала появляться кобыла с жеребенком. На клумбах во дворе начали пробиваться побеги тюльпанов, зимний посвист синиц сменился весенним щебетанием.
