Совершили в воскресенье молебен, и через день пошел дождь. Он лил с перерывами два дня, сбивая жару и гнуса. Глинистая земля отмякла. Скользко и вязко. На ногах — пуды грязи. Одежду не успевали сушить. Но дождю были рады скотина и люди. Правда, не все. Проселочные дороги развезло. К хуторским кладбищам не проедешь, чтобы родные могилки подправить, украсить венками, цветами. В станице, районном городке да областном задонские рожаки ждали погоды и праздника Троицы.
И он пришел. С ярким солнцем, теплом, белыми кучевыми облаками на синем, дождями промытом небе.
Народу приехало немного. После дождя дороги стали не больно проезжими для машин обычных. Лишь вездеходы да «Нивы» пробирались. Армейский трехосный грузовик по кличке «Мурмон» привез из станицы людей верующих с батюшкой во главе. А еще — трактор «Беларус», в прицепной тележке которого на брезенте да соломе сидели и лежали люди вповал. Кое-кто из мест ближних пешком дошел.
Всем им надолго запомнился нынешний праздник.
Молодым летом холмистое Задонье глядится нарядно в своем степном, а особенно луговом троицком разнотравье, когда разливами цветет фиолетовый шалфей, розовые шары «железняка» — казачьего иван-чая — тянутся по водотокам, мышиный горошек да вязиль вскипают белым да розовым, простые мальвы да коровяк, наперегон, высоко поднимают желтый, алый, малиновый цвет.
Пестрит и рябит в глазах, сладко и жарко дышит донская троицкая степь.
Курган Явленый — земля каменистая, скупая. В нынешнем дне, праздничном, дождями промытые меловые обрывы да осыпи сияют ослепительной белью. На обдутых ветром, крутых спусках, откосах низко стелется, ярко зеленеет можжевельник; богородская травка — чабрец — сиреневым кружевом радует глаз; там и здесь, не мешая друг другу, поднимаются простой репешок золотистым, сияющим столбиком, синяя смолевочка, голубой ленок; каплями неостывшего жара горят до полудня на камне, на белых мелах последние степные маки. Все это — словно праздничное украшение земного храма, над которым плывут и кучатся облаков громады. Там тоже видятся купола и просторные своды, там — синий кров храма вовсе немереного, небесного, который один для всех. Там — благостный для души перезвон высокий: жаворонки да золотые в солнце щуры без устали славят, поют нынешний, светлый праздничный день.
А на земле белая меловая дорога, по склонам кружа, ведет к вершине Явленого кургана.
Оставив машины у подножья, по белой дороге движется неспешно невеликий, но праздничный ход народа своего и приезжего во главе со станичным батюшкой и отцом Василием. Иконы несут да кресты.
Здесь Басакиных три семьи: Федора Ивановича, Тимофея Ивановича да Егора Фатеевича. Хныкины да Карагичевы, станичный люд. Ребятишки кружатся, как всегда забегая вперед. у них — Тимошка; он — хозяин, который все знает, спеша показать, рассказать.
Первая остановка у Креста памятного, водруженного неделю назад над кельей монаха Алексея; но она открывается взгляду не вдруг, заслоненная обрывистым склоном. Праздничный ход движется неторопко, там — старые люди.
Детвора умчалась вперед. Тимошка спешил монаха Алексея обрадовать, сообщить о приближении хода. Он первым бежал, не жалея сил и ног, и первым увидел…
— Козы!! — закричал он отчаянно. — Опять эти проклятые козы!!!
Повернув, он еще быстрее, на пределе сил не бежал, а летел вниз по склону, не видя дороги.
— Козы!! Опять козы!! — кричал и кричал он. — Ко-озы!!
Он бы упал и расшибся, но его слету поймал в объятья отец, ничего не понявший, тоже испуганный, потому что худенькое тело Тимоши вздрагивало, словно в ознобе, а в огромных глазах был ужас. Мальчик прижался к отцу, закрыл глаза. «Козы, козыти проклятые козы!» Он другого ничего не мог сказать, потому что даже с закрытыми глазами видел огромную черную козью орду, которая вот-вот будет топтать, как это было весной. А еще он четко видел : пустое надвершие кельи, без креста.
Люди взрослые нешуточный испуг мальчика поняли не сразу. Лишь за поворотом дороги, обрывистый склон, для них открылась картина совсем не праздничная. Намного опередив троицкий ход, по склонам Явленого кургана, с другой стороны, к вершине его черной ордой ли, тучею двигалось огромное козье стадо.
Козы уже добрались до кельи монаха Алексея и, обживая ее, лезли в пещеру, карабкались по надвершию.
Другое не все и не сразу поняли… Каменное, шлемистое надвершие кельи было пустым. Там не было белого креста, недавно воздвигнутого.
Мужчины поспешили вперед и начали отгонять, заворачивать козье стадо:
— Кызь — пошли! Кызь-кызь!
Но черная орда упрямо лезла вперед и вперед, тем более что снизу ее подгоняло звучное бряцанье «громышек».
— Кызь — пошли!! Кызь отсюда!!
Козы шарахались, но упрямо вперед, истошно орали, заглушая пение птиц и голоса людей. , словно бесовское, козлогласие висело над курганом. Узкие бородатые морды, желтые навыкате глаза, блекотание, неумолчный ор звучное тарахтение «громышек» — нанизанных на проволочное кольцо жестяных крышек, которое пугало коз более, чем голоса людские.
