Позади козьей отары неторопливо шли два человека: худющий черноликий бич-работник и чеченский мальчик, который усердно тряс «громышками», подгоняя коз.
— Куда ты их гонишь? Либо умом рухнулся?! — накинулся народ на работника.
Тот плечами пожал, ответил со вздохом:
— Хозяин велел…
Чеченский мальчик был разговорчивей:
— Это — наши козы. Мы пасем…
Уверенный в своей правоте, он никого не боялся:
— Наши козы! Наши попасы!! — и подняв над головой «громышки», победно потряс ими, а потом кинул вперед, подгоняя коз.
— По тебе этими громышками, — сказал кто-то. — Ума вложить.
Мальчика, конечно, не тронули. Разве он виноват? Коз стали отгонять. Но попробуй справиться с этой огромной, в полтысячи голов ордой, орущей, встревоженной, которая, толком уже не понимая, куда и кто ее гонит, стала разбегаться по всему кургану, на ходу отыскивая съедобную зелень трав и кустов, даже здесь, на скудном камне. Повисло над курганом мекеканье, блеянье, острый и вонький козий дух.
Пара орланов-белохвостов да черные коршуны, которые привычно кружили в высоком небе, суматохой потревоженные, стали подниматься выше, большими кругами уходя в придонье, к покойным займищам и тихим озерам; порою птицы пропадали из вида.
А на земле, на кургане и склонах его, успокаивалось. Здесь места хватило всем. Разбрелись и притихали козы.
— Не поработимся врагом хулящим Тя и претящим нам, Христе Боже наш: погуби крестомвоим борющия нас, да уразумеют, како может православных вера, молитвами Богородицы…
— Да разрушай силы возстающих враг, да постыдятся и посрамятся, и дерзость их да сокрушится, и да уведят, яко мы имамы Божественную помощь… Яви свое заступление…
«Божественной помощи» и «заступления» истово просили старец Савва и монах Алексей перед «врагом хулящим и претящим». И, конечно же, речь не о скоте неразумном, который теперь рядом.
Речь об ином. Днем ранее на кургане объявился гость непрошеный — Асланбек, новый хозяин Кисляков. Прибыл он с шумом на большом черном «джипе», которому все нипочем: крутизна и камень.
Машина с ревом напрямую лезла по круче кургана, камни летели из-под колес. Асланбек давно здесь не проезжал. А нынче случилось. Поклонный крест он заметил издали, удивился, поехал, а потом напрямую по крутому склону, еще и новую машину проверяя, которой гордился. Машина не подвела.
На площадке, возле кельи монаха Алексея, Асланбек остановился, все более удивляясь не только кресту, водруженному над кельей, но аккуратному входу, порталу, нишам с иконами, каменным скамейкам — всему обихоженному, обжитому.
Хозяин вышел навстречу, поздоровался. Асланбек, привета не замечая, начал строгий допрос:
— А это чего? — показал он пальцем.
— Крест, — кротко ответил Алексей.
— Зачем?
— Поклоняться.
— А ты почему здесь?
— Молюсь.
— Кому? Зачем? — требовал Асланбек.
— Господу, чтобы сохранил и…
— Кого сохранил?!
— Людей и всякую тварь и приуготовил к великому празднику…
— Какому празднику?
— Пресвятой Троицы и Задонской Богоматери, которую почитаем…
— Понятно, — перебил его Асланбек. — Значит, праздник.
Он и в самом деле все понял и уже все решил. Дело не в кургане — малом клочке каменистой земли, о котором всякие сказки рассказывают, и не в этом человеке — видно, больном. Другие здесь лазят порой, ища неизвестно чего, но скоро убираются прочь. А вот крест — это знак. И эта обжитая нора — тоже знак чужого, постоянного присутствия на земле, которую Асланбек считал своею и не собирался ее уступать. К тому же совсем рядом, в одной из балок, давным-давно еще старый Ибрагим оборудовал скрытое от чужих глаз скотье стойло. Место было удобное: глухая лесистая низина, уходящая к Дону, с родником и даже просторной пещерой в обрывистом склоне — Монастырщины наследство. Прежде Ибрагим держал там, до поры, ворованный колхозный скот. В новые времена — придется: приблудный, угнанный с других хуторов. Это был давний чеченский промысел. Отказываться от него Асланбек не хотел. Даже напротив, расширял его.
И чужие тут были не нужны.
Сильная машина с ревом развернулась на невеликой площадке и покатила вниз по крутому склону.
Монах Алексей, проводив неожиданного гостя, начал ровнять землю, убирая следы колес, а потом долго молился.
Молитва не помогла. Ночью Поклонный крест рухнул.
Монах Алексей с этим страшным известием не к Басакиным поспешил, а к старцу Савве, который обретался неподалеку, в пещере укромной, от людских глаз скрытой.
«Значит, … — ответствовал Савва. — За грехи нашиудем молиться…»
В тот же утренний час они поднялись на вершину Явленого кургана и начали одинокое моленье. Оно длилось долго, а потом соединилось с молитвой крестного хода, который в свою пору поднялся на курган. И тогда началась служба.
