И как выбрался с тендера Федька, сказал ему, чтобы выходил со следующей станции жезл ловить, а сам он, дескать, буксует. Федька понял, что неспроста он об этом просит, кивнул и сказал, что если не против Глеб, то он и потопит какой перегон. Глеб не против был, на душе у него полегчало — все-таки за жезлом не вылезать, да если еще Федька покидает уголь на подъемах, то и доберутся помаленьку.
Дальше пошло с какими-то провалами в памяти. Все чаще подключался топить Федька, оттесняя Глеба на сиденье. Было потом, что и дядя Саша брался за лопату…
Глебу запомнилось, как въехали на свою станцию, — медленно и торжественно-устало втягивался поезд, мимо проплывали вагоны стоявших на других путях товарных составов… Отцепились от поезда, выехали вперед за стрелки, и задним ходом — на экипировку. Он брал пудовый колосниковый ключ, прокачивал колосники, освобождая топку от шлака. Подшипники дышловые запрессовал смазкой. А еще нужно было набирать воду и уголь, песок в песочницу, получать смазку, протирать котел и будку, чистить дымовую коробку. Но это все же не под силу ему было. И дядя Саша сказал:
— Ты, Глеб, шагай-ка в больницу, мы тут управимся. А нашему начальству я мозги ужо накручу: до коих пор без аптечек ездить будем!
Прихватив «шарманку», Глеб поплелся в больницу. Дежурная только градусник ему сунула — красный столбик на 39 выгнался. Еще помнит, как испытывал смущение, когда пришлось снимать свою грязную робу, и все не знал, куда ее положить, чтобы не загрязнить скамейку, пол. А мыться ему было не миновать — что руки, что шея и лицо, все в черной копоти, в мазутных пятнах. И санитарка, пожилая женщина, говорила ему:
— Не стесняйся, паренек, ничего. Вот мыло тут, мочалка… Одного тебя оставлять нельзя, захлебнешься еще.
Признали у него тогда ангину — пролежал в больнице с неделю. Тетка Марфена принесла ему на выписку чистую одежду и мешок под спецовку, и он опять пришел в свою бригаду, к своим дяде Саше и Феде Лапшину…
Он вернулся из прошлого в этот свой летний праздный вагон, когда поезд замедлил ход и остановился. Глеб Ильич узнал разъезд — Бурачиха. Посмотрел на часы — ноль тридцать. Самая глубь ночи… Встал поезд — и время словно остановилось. За окном, в белесом свете белой ночи призрачными выглядели обветшалые избушки разъезда, без признаков жизни в огородах и на дорожках, точно покинутые и забытые; как зачарованные, стояли черемухи и березы, грустно дремал подступавший к избушкам сумеречный лес. И от всего этого у Глеба Ильича стеснилось дыхание и комок подступил к горлу. «Как же все это призабыться могло! — подумалось ему. — Белые ночи, зимние дороги, угольный дымок паровоза…»
Но вот за окном мелькнул бледный огонек фонаря, что-то лязгнуло, тоненько просвистел тепловоз и стронул поезд — очарование спало, время снова пришло в движение.
В Няндоме Глеб Ильич сделал пересадку, поезд Вологда — Мурманск шел в семь вечера. Заночевать он пошел к родственникам, жила здесь двоюродная сестра; и не рано, часов около одиннадцати, надумал пройтись по городу. Вышел на станцию, к вокзалу. Вокзальное здание со станционными службами было то же, что и двадцать лет назад, деревянное, обшитое тесом и выкрашенное охрой, такие же киоски, лишь вместо деревянного настила перрон залит асфальтом. Над железнодорожными путями в самом оживленном месте построен переходной мост. Депо раздалось и обновилось, посветлело, и было оно уже не паровозное, а тепловозное. Глеб Ильич, меланхоличный и чужой здесь, с внутренним сомнением прошел в бывалошную «брехаловку», заглянул к нарядчику. Подумал, о ком бы из прежних знакомых справиться, и спросил о Феде Лапшине. Надо бы по отчеству, но отчества он не помнил.
— Лапшин? — переспросила нарядчица, поглядев на доску, где, как прежде, висели бирочки с фамилиями машинистов и помощников, кто в рейсе, кто на отдыхе. — Есть такой Лапшин, машинист… В отпуске он… Хотя нет, сегодня у него еще один рейс.
Глеб Ильич спросил адрес Лапшина. Оказалось недалеко, минут десять пешего хода от вокзала, в одноэтажном стандартном доме, внешне похожем на станционное здание и так же крашенном по дощатой обшивке охрой. Глеб Ильич поднялся на крыльцо, постучал. И вошел. Оказался он в просторной кухне с белеными стенами, и из комнаты, из-за переборки, вышел полноватый, начинающий лысеть мужчина в спортивных шароварах и майке. Квартира была такая няндомская и мужичок такой няндомский, что Глеб Ильич сразу признал в нем Федю Лапшина. Он назвал себя, поздоровались. Федор надел рубашку, причесал реденькие на темени волосы. Присматривались друг к другу, спрашивали о житье-бытье, о семье, о работе.
— Ты по снабжению, значит? Вот оно… А у нас во как: и днем спим! — говорил Федор, точно хвастался, и Глеб Ильич сейчас определенно уловил в нем общность с тем, прежним Федей. — Ночью приехал. Вел скорый Москва — Архангельск, от Вожеги.
Глеб Ильич с хитрецой прищурил глаза.
— Скорый! В Бурачихе сколько стояли? В Няндому с опозданием на полчаса прибыли?
— Верно! Откуда ты знаешь? У дежурного по депо был?
— Был. Но не в этом дело. Я этим поездом ехал!
