Атмосфера бара Николаю понравилась. Прокуренное, пропахшее пивом и потом помещение — аура пивбара времен его молодости. Всю прелесть данного заведения не сможет оценить ни одна женщина в мире. Женский уют в мужском понимании — это больница-музей: стерильно, много мебели, на которую нельзя садиться и ставить стаканы. Мужской идеал — гараж, забитый железяками, с потеками краски, масла на полу, обшарпанными стенами, и пиво из затрапезных кружек. Появление дамы мешает сосредоточиться на глобальных делах, отвлекая ногами, бедрами, волосами. «Больше грязи — крепче дружба» — девиз мужского клуба. Это единственное место, где мужчины могут остаться наедине с себе подобными. Они прячутся здесь от женщин.
Наши выиграли. Домой добирались переулками, стараясь не нарваться на притаившуюся за поворотом машину ДПС.
Возвращаясь, сын завел прерванный разговор.
— Пап, так что у вас с мамой? У нее кто-то есть?
— С чего ты взял? — Николай резко затормозил.
— Не знаю, — замялся тот. — Она в последнее время странная какая-то, да и с мужиком я ее видел. Крутой, тетки таких любят.
— Так, может, это Ларискин хахаль. Я б эту Лариску и таких, как она, за сто первый километр. Вечно воду мутят, сами не живут и других нормальных с панталыку сбивают. Вот что твоей матери надо? Знаешь, как говорят, в женщине должна быть изюминка, а в твоей матери кило сухофруктов и еще грецкие орехи в довесок, — Николай начинал заводиться. — Все имеет, так нет, ей, видите ли, луну и скамейку подавай. Французский учить стала на старости лет. Хотел приятное сделать, похвалил как-то ужин, макароны «по-флотски» были. Куда там! Оказалось, это «паста карбонара». Все с подвывертом у нее теперь.
— Пап, а может, мне жениться? Отвлечем ее.
— Нет, сынок, поверь моему горькому опыту: золушки превращаются в старых, толстых, скаредных и вечно недовольных брюзжащих фей.
— А я сразу на фее с двумя детьми, чтоб у матери одним ударом и внуки, и невестка. Или, может, тебе на работе коллеги или знакомые пару киндеров выдадут на субботу-воскресенье?
— Точно, одним ударом: инфаркт с инсультом. Какие детки на выходные? Может, нам еще усыновить кого?
— А что, неплохая идея. Мама как-то говорила, что хочет маленького, что я уже большой. Вспоминала, как варила для меня бульон, когда я болел, кипятила молоко с медом.
— Это в каком году было-то? И если маме не за кем ухаживать, то она может обо мне заботиться, — сквозь зубы процедил Николай, заворачивая на стоянку около дома.
К счастью, лампочка Эдиссона освещала как окна дома, так и подъезд. Николай вздохнул, мысль в очередной раз совершить восхождение на девятый этаж наводила на идею ночевки в машине. Светланы дома не было, часы показывали 23:00.
— Интересно, и где это мадам Баттерфляй шляется по ночам? — Николай заметил отсутствие плаща жены на вешалке. — Сынок, — обратился он к Илье, который уже скрылся в своей комнате, — может, еще по баночке, перед сном? Видать, мать бросила нас, мы теперь холостуем, — грустно закончил он, снимая ботинки, аккуратно помещая их напротив шкафа для обуви. — Где ты там? — Николай прошел на балкон, не сняв куртки и шарфа, достал из оставленного второпях пакета несколько банок пива.
— Здесь я, не кричи.
Николай уселся на кухне:
— Давай, сынок, за нашу победу!
— И за прошедший День космонавтики!
— Точно! Вчера же было двенадцатое апреля, — вспомнил Николай, вечно забывавший число и день недели. — Только сейчас понял, почему в доме напротив всю ночь на крыше жарили шашлыки и пели «Земля в иллюминаторе».
Илья положил на стол пачку сигарет и маленький целлофановый пакетик, сел напротив.
— Ты вроде не куришь.
— Не-а, не курю — балуюсь, — отозвался отпрыск.
— Говорил матери, что ее дымление до добра не доведет. У курящих родителей всегда дети к табаку тянутся.
— Пап, я не ребенок, и это травка, а не сигареты.
— Чего? — Николай насупил брови, прикидывая, стоит ли изображать праведный гнев.
— Ну, че ты, бать, как не родной?
— Понятно, мать в загул, сын — наркоман, обалденная семейка, — он с силой открыл новую банку пива, и пена полилась на стол.
— Да ладно, не бубни, как старый дед. Помнишь, что сам рассказывал? — сын встал и принес рулон бумажных полотенец.
— Ты с меня в хорошем пример бери. Я в институте по семь лет штаны не просиживал, — ворчал Николай, размазывая пиво по столу.
Бумага впитывала напиток и, деформируясь в руке, собиралась в мокрый темный комок. Поленившись идти к мусорному ведру, Николай забросил разбухшее полотенце в раковину.
— Какой бросок! Учись, студент, — не удержался он от комментария.
— Блин, бать, такой вечер, а ты, как мать, начинаешь с лекциями на тему.
— Ладно, давай вспомним молодость, — сдался Николай, решив, что достаточно сделал для воспитания сына. — Чего я, действительно. У самого от Светкиных разговоров скулы сводит… Только ты это…
— Да знаю я, пап, знаю, мне же не пятнадцать лет.
И они закурили. Белый дым окутал кухню и, найдя выход через оставленную открытой балконную дверь, вырвался на свободу, в темноту ночи. Николай сразу закашлялся:
— И как ее, дуру, курят-то? Слушай, ты почем дурь берешь?