– Госпожа, вы слишком энергичны, чтобы мы поспевали за вами, – как всегда, вежливо ответил Уильям.
Однако во взгляде его сквозила озабоченность, ибо он осознал, сколь она хрупка, даже если сама отрицала это. При всей ее жизнерадостности и хорошем настроении Алиеноре требовался отдых. Она была как тонкая свеча, которой не хватает воска, чтобы поддерживать фитиль.
В тот вечер Алиенора ужинала с Уильямом в гостевом доме. Они говорили о прошлом. Чтобы доставить королеве удовольствие, Маршал играл роль молодого рыцаря, забыв на время о том, что он лорд и воин, обремененный множеством серьезных обязанностей. И королева флиртовала с ним и была веселой, обольстительной женщиной, совсем как в те времена в Пуатье, когда она купила ему лошадей, доспехи и дала видное положение в своей свите.
Алиенора попросила его спеть для нее, как он часто делал в прошлом, и Маршал послушался, встал во весь рост, расправил грудь, подобно малиновке, встречавшей их на стене аббатства. Его голос стал гуще и ниже, чем в юности, но сохранил чистоту тона, который так любила Алиенора. Но особенно ей нравилось, как он умеет импровизировать, добавлять что-то от себя, переставлять слова то тут, то там, и все экспромтом, под влиянием минуты.
На следующее утро Уильям уезжал и на прощание преподнес королеве пару вышитых перчаток и упряжь из красной кожи, к которой прилагался маленький плетеный хлыст и изящные дамские шпоры.
– Это на тот случай, если вы захотите прокатиться верхом, госпожа. Однажды вы дали мне прекрасное снаряжение и сбрую, и мне хотелось отплатить тем же. А когда я вам понадоблюсь, просто пошлите мне эти перчатки, и я сразу приеду.
Алиенора смотрела, как он несется прочь, с некоторой грустью в сердце, но грусть эта была светлой, без скорби. И хотя глаза у нее увлажнились, она улыбалась.
Когда жизнь в Фонтевро наладилась, Алиенора вновь обрела былые силы и душевное равновесие. У нее опять ярко горели глаза, и каждое утро она просыпалась с радостным ожиданием нового.
Ее свиту и общество составляли светские дамы, проживавшие в аббатстве. Королева полюбила слушать их истории и делить с ними жизнь. К ней часто приезжали гонцы с новостями, ее навещали гости из внешнего мира, и ее изоляция была ровно такой, какую она сама для себя определяла. При желании Алиенора могла поехать на охоту со своим кречетом, а в хорошую погоду наслаждалась верховыми прогулками и с удовольствием проводила время в саду. Еще были ежедневные целительные и вдумчивые молитвы в церкви аббатства. Иногда Алиенора бросала взгляд на могилу Генриха без надгробия и задумывалась, не нанять ли резчика по камню. Шли дни, а идея так и не находила воплощения. Она поймет, когда настанет правильный момент, видимо, пока она еще не готова.
Алиенора прожила в Фонтевро около двух лет, когда однажды в пору золотой осени к воротам аббатства прискакал Ричард со всей своей свитой. Он выслал вперед гонцов, чтобы известить мать о своем визите, и та поджидала его во дворе гостевого дома. Король соскочил с буланого жеребца как-то скованно, и его лицо исказилось гримасой боли, едва он коснулся левой ногой земли.
– Ты ранен? – тут же забеспокоилась Алиенора.
– Ха, это досадная случайность, ничего страшного. Стрела арбалета уже на излете попала мне в ногу. – Он бросил это с нарочитой небрежностью.
У Алиеноры во рту разлилась горечь от страха.
– Ты показал рану своему лекарю?
– Конечно. – Сын пожал плечами. – Рана хорошо заживает. Она была неглубокой.
– Ты не должен подвергать себя опасности, пусть другие рискуют.
Он поцеловал ее в щеку:
– Со мной все в порядке, не переживай. Говорю же, ничего страшного.
Выглядел он таким энергичным, таким здоровым, что легко было поверить этим словам, хотя Алиенора знала, что все в руках Господа с Его неисповедимыми путями.
– Рада это слышать. Пойдем, для тебя уже накрыт стол.
Пока они ели и пили в ее покоях, он рассказал ей о ходе кампании против Филиппа Французского и своих успехах.
– А что делает Иоанн? – поинтересовалась королева. – Вы помогаете друг другу?
С тех пор как Алиенора поселилась в Фонтевро, она почти ничего не слышала о младшем сыне. Он прислал ей пару коротких писем, подарил на Пасху меховой плащ и масло для лампад, но ничего о себе не рассказал.
