– Осторожно, княгиня, – усмехнулась Северга, подхватив Ждану. – Уже можно смотреть. Хотя бы под ноги.
Её облегченные латы были изготовлены с тем расчётом, чтобы надевать и снимать их можно было без посторонней помощи, но она нарочно попросила Ждану сделать это. Всё её сильное и стройное тело покрывали путаные и загадочные письмена шрамов, на поджаром плоском животе не замечалось ни одной жировой складочки. Все до одного мускула, что есть в человеческом теле, можно было ясно разглядеть под её смуглой кожей в сером осеннем свете, скупо проникавшем сквозь мутное оконце. Однако если в боевом происхождении рубцов на руках, спине и плечах не приходилось сомневаться, то длинный толстый шрам над курчавым чёрным лобком, похожий на кривую улыбку, озадачивал.
– В бёдрах я узкая, вот дитя из брюха у меня и вырезали, – пояснила Северга, поймав направление взгляда Жданы. – Кинжалом вспороли и вытащили…
Ждана содрогнулась. Она слышала о таком способе разрешения родов, но применяли его для спасения ребёнка из чрева умирающей или уже умершей матери. Однако на то они и оборотни, чтобы быть нечеловечески живучими… Впрочем, живучесть не отменяла боли, и Ждана снова ужаснулась при мысли о том, как Северга, должно быть, мучилась, когда её резали по живому.
Пристально-зимние глаза были холодными, а ладони, скользившие по коже Жданы – тёплыми, но жёсткими. Спустив с её плеча рубашку, Северга разглядывала открытый участок тела, и Ждана ощущала себя словно под ледяными порывами ветра. Вдруг Северга передёрнулась и ядовито зашипела, после чего послышался треск рвущейся ткани: это вышивки с петушками и солнцем подействовали. Разодрав на Ждане рубашку, женщина-оборотень отшвырнула её в угол, а потом, подумав, бросила в пышущую обжигающим жаром утробу огня. Яростный всплеск снежной бури в её глазах успокоился. Всё, что оставалось княгине Воронецкой – это стыдливо прикрывать грудь наполовину расплетёнными косами. Игольница затерялась в складках брошенного на лавку платья, и достать её не было ни времени, ни возможности: Северга уже влекла Ждану в парилку. Да и не время было ещё пускать иглы в ход: жизнь Яра висела на волоске.
Растянувшись на подстилке из сена, Северга подставила исчерченное шрамами, но ладное, твёрдое и красивое тело рукам Жданы. Пока веник распаривался, Ждана натирала её квасной гущей, смешанной с золой, мыла и распутывала волосы, драила мочалкой спину, скребла жёсткие пятки. Окатившись водой, Северга плеснула немного на раскалённые камни – с шипением повалил пар. Даже какую-нибудь тряпицу она не позволила Ждане на себя накинуть, с откровенным вожделением скользя взглядом по её нагому телу. Чёрные зрачки её пугающе светлых глаз дышали тёмной, низменной страстью, смуглая рука протянулась сквозь паровую завесу и легла на живот Жданы. Та, выхватив веник из шайки с кипятком, хлестнула Севергу – яростно, наотмашь, попав по лицу и груди. Та рявкнула и расхохоталась.
– Не прикасайся ко мне! – крикнула Ждана.
Северга поддала ещё пара. Он давил на голову, закладывал грудь, варил душу вкрутую. Сейчас бы умыться холодной водой, но у Жданы не было времени дотянуться до ведра: женщина-оборотень с клыкасто-плотоядной ухмылкой надвигалась на неё. Гибкая и по-звериному быстрая, она настигла Ждану и прижала к нагретой стене, жгуче впилась поцелуем-засосом ей в шею.
– Пусти… не смей, – отбивалась Ждана.
Взмокшее от пара тело стало скользким, но объятия Северги оказались слишком крепким капканом. Вывернуться не получалось, перед глазами диковинными цветами распускались вспышки света, сердце захлёбывалось и умирало в груди.
– Мне худо, – простонала Ждана, из последних сил отворачивая лицо от настойчивых губ Северги. – Не надо…
Проясняющим разум и бодрящим душу потоком на голову ей пролился ковш спасительной холодной воды. Дурнота немного отступила, а вот руки Северги продолжали бесчинствовать. Под непреодолимым нажимом спина Жданы коснулась подстилки на полке, а сверху её придавила ласково рычащая Северга, облепленная извилистыми змеями чёрных прядей.
– Княгиня, стань моей, – урчала она. – Бабу свою я выгоню, наскучила она мне. Пока гналась за тобой – разгорелась страстью… Хочу тебя! И плевала я на то, что там задумал мой зятёк, я ему клятвы не давала. Увезу тебя, женой своей сделаю. Буду любить, ласкать, баловать… Ни в чём нужды не будешь знать.
– Нет… Я в Белые горы еду, – прокряхтела Ждана, выскользнув-таки из-под неё и схватив оброненный веник. – И ты мне… не воспрепятствуешь! Вот тебе! Получи!
