– Прошу тебя, попробуй! – взмолилась Ждана. – Она ведь не плохая… Несчастная только. И Марушиным псом уж наверняка не по своей воле стала.
– Что это ты за неё так ходатайствуешь? – Яхонтовые глаза вновь прищурились с холодной настороженностью. – Марушиных псов нельзя жалеть. И верить им нельзя. Наплести она тебе могла что угодно, чтобы втереться в доверие, а ты и уши развесила… государыня.
Последнее слово Млада добавила с невесёлой усмешкой. Впрочем, уже через мгновение, поддавшись умоляющему взгляду Жданы, она всё-таки подошла, присела и положила ладонь на грудь Цветанки.
– Досталось – это не то слово, – промолвила она задумчиво. – У неё внутрях где-то кровь всё ещё сочится… Уж не знаю, как она это терпит. Но ничего, лечение ей и не требуется: все оборотни – и мы, и Марушины псы – выздоравливаем от любых ран уже на следующее утро. Заживёт. Кто её так приложил-то?
– Оборотень, из Марушиных псов, Севергой звать, – ответила Ждана, содрогнувшись лишь от звука этого имени, точно от холодного ветра.
– Ворон ворону глаз не выклюет, а пёс с другим псом сцепится, – буркнула Млада себе в повязку.
– А отчего у тебя лицо завязано? – спросила Ждана осторожно.
– Хмарь тут непроглядная, – ответила женщина-кошка. – А моё снадобье против неё кончилось… Пришлось последние капли на донышке водой развести и тряпицу смочить, чтоб хоть как-то дышать. Яснень-трава – редкая, во всех Белых горах есть только три места, где она растёт, поэтому отвар – на вес золота. Много его никогда не бывает.
– Слушай-ка! – осенило Ждану. – У меня в повозке ведь есть это снадобье, целый горшок! Только не совсем ещё настоялось, но, быть может, уже хоть как-то действует. Я его для сына брала, захворал он у меня в дороге… Глотошной.
– Хм, – оживилась Млада, поднимаясь на ноги. – Не слышала, чтоб эта трава росла в Воронецком княжестве… Ну что ж, это лучше, чем ничего. Пойдём тогда, что ли?
– Я Цветанку не брошу, – упёрлась Ждана, моргая от подступающих к глазам колких слёз. – Либо возьмём её с собой, либо…
Что «либо», она так и не смогла придумать и растерянно смолкла. Млада проговорила мягко:
– Да пойми ты, ей в Белые горы нельзя. Никак. Если она пересечёт границу, я буду обязана её убить. А ежели я не убью – найдутся другие, кто это сделает.
Холодные яхонты её глаз в свете лесного солнца стали тёплыми незабудками, и к сердцу Жданы вдруг подступил сгусток светлой печали – как воспоминание о жёлтом одуванчике посреди ледяной зимы… А женщина-кошка, словно уловив её чувства, сказала:
– О минувшем не тужи. Что было, то прошло, быльём поросло… Всё сложилось так, как суждено было. Я не одна теперь, мне есть кого своею горлинкой назвать: в Белых горах меня ждёт невеста.
От этих слов лёгкая грусть опустилась в ладони Жданы осенним листом. И вместе с тем застарелая, многолетняя опухоль вины и боли, вросшая в душу своими тёмными жилами, начала таять.
Из задумчивости Ждану вывел стон Цветанки.
– Мне нужно… – еле шевеля бескровными губами, пробормотала девушка. – В Белые горы. Смерть как нужно… Подруга у меня там… Дарёнка… Разлучились мы в Зимграде, когда напали на нас. Мне Серебрица сказала, что её кошка в горы утащила. Она с этой кошкой дралась, да та сильнее оказалась. Виновата я перед Дарёнкой… Прощения хочу попросить. Не знаю, захочет ли она ко мне вернуться… Думается мне, что вряд ли. Но пусть хотя бы от вины меня освободит, не смогу я с таким грузом остаться…
Это имя – Дарёнка – развернулось под Жданой глубоким озером, в которое она мгновенно провалилась, зависнув в толще воды. Когда-то её руки, на которых сейчас покоилась голова Цветанки, сами увязывали в узелок немного еды для старшей дочери, не по своей воле отправлявшейся в скитания. Проводив Дарёну в изгнание, она простилась с ней навсегда: слишком слаба была надежда на то, что девушка выживет совсем одна, далеко от родного дома. Ждана не чаяла когда-нибудь услышать хотя бы имя дочери, и вот – оно слетело с пересохших бледных губ переодетой в мужское платье воровки-оборотня.
А Млада сказала:
– Эта кошка – я. На запад Дарёне дороги больше нет, её дом теперь в Белых горах. В чём бы ты ни провинилась перед ней, обиды она на тебя не держит, за свои слова я ручаюсь. Печалится о тебе, гадает, жива ты или мертва… Но вот что я тебе скажу: лучше ей считать тебя мёртвой, потому что участь твоя незавидна. Вижу, ты совсем недавно стала Марушиным псом, и человеческого в тебе ещё много. Но пройдёт некоторое время, и ты изменишься. Маруша тебя изменит. Она вытеснит из твоей души всё светлое, а с тем, чем ты станешь, Дарёне лучше не встречаться. Это будешь уже не ты.
Это прозвучало уже не сурово, скорее спокойно и мягко, но печально. Не вытерпев, Ждана задала вопрос, который жёг её калёным железом:
– Млада!… Не о моей ли дочери ты говоришь?!
Глаза женщины-кошки отозвались тёплыми лучиками утвердительной улыбки в своих уголках.
– О ней. Она сейчас у княгини Лесияры, с нею всё благополучно.
