Суровый мрачный ельник на скалистом берегу, вероятно, никогда не слышал такого воя – будто разом взревели сто медведей. Судорога боли скрутила женщину-оборотня в бараний рог, и Ждана, откатившись в сторону, с ужасом наблюдала. Рука Северги приобрела мраморный цвет с фиолетовыми прожилками сосудов, пальцы страшно скрючились, под натянувшейся кожей выпукло проступили, словно распухнув, суставы. Воя раненым зверем, Северга каталась по земле, то пыталась вскочить, то падала, приближаясь к краю обрыва. Ждану взяла жуть: вопли страдания, испускаемые Севергой, словно драли ей душу стальными когтями. Но перед глазами тут же встал горящий человек, и невольно пробудившаяся жалость усохла на корню: белоглазая волчица получила по заслугам.
– Ды-ы-ым!…
Крутясь от боли волчком, Северга на миг застыла на самой кромке обрыва. Ждана по другую сторону расстеленного плаща тоже замерла, заледенев: неужели судьба довершит то, что она сама и не предполагала сделать? Раздалось ржание, и конь, сорвавшись с привязи, кинулся на помощь своей хозяйке. Однако его рвение и спешка сыграли злую шутку: желая послужить Северге опорой, за которую та могла бы ухватиться, конь нечаянно ткнул её мордой в грудь. С коротким вскриком женщина-оборотень скрылась за бурой щетиной осенней травы на краю. Горестно заржав и склонив голову, конь смотрел вниз… Его косматая грива струилась чёрными змеями на ветру.
«Это не я… Это судьба», – думала Ждана, прижав ледяные ладони к горящим щекам. В груди гуляло тоскливое эхо крика Северги.
И вдруг – снова какой-то крик, уже слабый и жалобный. Встрепенувшись, Ждана подползла – даже голова противно поплыла от высоты, а мурашки крошечными холодными лапками пробежали по лопаткам. Внизу рябила сизовато-синяя речная гладь, а Северга висела в полутора саженях от края, держась здоровой рукой за торчащий древесный корень. Далеко под нею из воды выступали острые камни, упав на которые, белоглазая подданная Маруши если и не погибла бы благодаря своей живучести, то уж точно переломала бы себе все кости. Вторая, пронзённая иглой рука мёртво висела, точно отсохшая, и невозможно было себе представить, как Северга без неё взобралась бы наверх. Ни конь, ни Ждана не могли ей помочь. На этой мысли животное и женщина встретились взглядами.
Что-то в глазах Дыма, не по-лошадиному осмысленных и полных недоброго, ядовито-горчичного света, заставило Ждану похолодеть и отступить. Повернув к ней морду, конь смотрел на неё так, точно винил её в случившемся. Копыто, на котором ещё виднелась запёкшаяся кровь Малины, смешанная с грязью, жаждало новой жертвы…
Конь топнул, вскинул голову и захрапел, угрожающе разворачиваясь к Ждане. Та попятилась, стремясь спрятаться за дерево, да под ноги ей попался расстеленный на земле плащ. Точно услышав отголосок воли своей хозяйки, чёрная ткань живыми цепкими складками обвилась вокруг сапога, и Ждана упала. Дым словно только того и ждал – взвился на дыбы, занося над нею мохнатые смертоносные копыта.
Серое небо уже гостеприимно раскрывало Ждане свои объятия – оставалось лишь умереть на этой прекрасной, несгибаемо гордой каменной круче над рекой и взлететь, но с края тучи вдруг сорвался какой-то порхающий комочек. Горлица… Серокрылая птица сделала изящный круг над беснующимся конём и опустилась ему на голову, чуть позади рогов его шлема; на вид она была легка – не больше голубя, но передние ноги Дыма подломились, словно под неподъёмной тяжестью, и он рухнул на колени. Свет надежды тёплым толчком оживил уже почти замершее сердце Жданы: не иначе, дочь Малины в птичьем облике прилетела ей на помощь… Нитки! Игольницы Ждана лишилась, но два мотка ниток остались в мешочке на поясе – её собственные и подарок Дубравы. Дрожащими озябшими пальцами она вынула вторые. Укротить неукротимое… Пара мгновений – и широкая петля была готова. Шагнув к коленопреклонённому коню, Ждана накинула её ему на шею. Едва она это сделала, как горлица вспорхнула и скрылась в небе, как светлокрылая душа, а Дым так и остался поверженным, с потухшим взглядом и поникшей головой.
Ждана поспешила прочь. И конь, и небо, и обрыв, над которым зависла Северга, внушали ей ужас. Скорее назад, к сыновьям! Они, должно быть, растеряны и напуганы… А Заяц? Бедняжка… Кровь на губах говорила о внутреннем надрыве, а в последний раз она так сильно ударилась о ствол, что Ждана опасалась, не сломался ли у девушки-оборотня хребет.
Обратную дорогу ей подсказывали следы, ясно различимые на мокрой земле. Однако не успела она отойти и на четверть версты от берега реки, углубляясь в лес, как за спиной послышался глухой стук копыт. Ослабев от испуга, Ждана едва не осела наземь, под сырой полуоблетевший куст: неужели Северга всё-таки выбралась и скакала по пятам?
