— Вы цитируете псалтырь наизусть, и не знаете, почему в Аттерлянде отказались от христианства? — произнёс Волдо чуть издевательским тоном, как мне показалось.
— Мысли Кейна не настолько целостны.
— Кейн? Кто это?
— Один хороший парень, пострадавший за свои идеалы.
— Фанатик из Готии?
— О, да ты читаешь между строк. Если такой умный, к чему эти пустые вопросы?
— А для меня все они — фанатики.
— Вот как? Ненависть на религиозной почве? Не замечал за тобой чрезмерной набожности. По правде сказать, и умеренной не замечал. Откуда эти предрассудки?
— Издеваетесь? — остановил Волдо свою кобылу и потянул узду в мою сторону. — Война для вас недостаточная причина?
— Аттерлянд и Готия воевали?
— Олаф — мой отчим, душу которого вы поглотили сырой — вернулся с той войны. Не помните?
— Его воспоминания — сплошное кровавое месиво. Думаешь, он так бухал из-за теологических разногласий? Бедолаге Олафу не было дела, кто какого вероисповедания и подданства. Ему хотелось просто выжить. Жалкий бездуховный червь. И в чём же была причина конфликта?
— В вере, разумеется! — всплеснул Волдо руками. — Маркиз де Барро со своим орденом воспротивился архиепископу Аттерлянда, настаивавшему на принятии Готией амирантства. Говорят, этот еретик приказал разорвать послов лошадьми, а привезённые иконы Амиранты пустил на растопку костра под Святым Теодором — главой миссии. Христиане — жестокие, опасные люди, готовые убивать за слово!
— А вы нет?
— Конечно, нет!
— Тогда кто развязал войну?
— Это было оскорблением Короля. Оскорблением не только словом, но и действием.
— И что? За оскорбление вельможного идиота нужно заплатить тысячами жизней простых людей, которые больше, чем о ежедневной миске каши на своём столе, и не мечтают?
Волдо насупился и, продышавшись, нарочито сдержанно поинтересовался:
— Кто сейчас говорит вашими устами — Кол, или христианский фанатик, молящийся на крестовину ржавого от крови меча?
А этот конопатый сучёнок хорош, надо отдать ему должное.
— Это говорю я — Кол. Как и всё остальное. Мои минутные слабости не должны тебя беспокоить.
— Да? Но они беспокоят. Я и в самом деле не слишком-то религиозен. Но ваши участившиеся вспышки христианства меня — не стану врать — пугают. Кем был этот Кейн? Почему у него такая тяга к фламбергу? Вы в курсе, что вас трясло, когда вы подняли эту железку? Да, вас било, как в лихорадке. Это нормально? Меня это «не должно беспокоить»?
Хм... Интересные подробности.
— Думаю, нам стоит сделать привал.
— Не уходите от темы.
Я спрыгнул с лошади и занялся привязыванием её к ветке ближайшего дерева:
— Давай, надо отдохнуть. Не знаю, как ты, а у меня уже жопа о седло стёрлась, и кости от холода ноют. Здесь хорошее место, разведём костёр, отогреемся, перекусим. Расскажу тебе о Кейне.
Последний аргумент оказался решающим. Волдо без препирательств спешился и занялся оборудованием места для прослушивания охуительных историй.
Треск костра, пламя и пляшущие тени создавали как нельзя более подходящую атмосферу, и я начал свой рассказ. Волдо слушал очень внимательно и не перебивал. Конечно, мне пришлось кое-что приукрасить, кое о чём умолчать, немного сгладить углы там, чуть подсластить горькую правду тут. Но в целом получилось довольно неплохо передать образ моего непрошенного альтерэго.
— Да, вот таким был этот парень, — подкинул я хвороста в огонь. — Мир праху его.
— Всё это... — Волдо шмыгнул носом и поёжился. — Звучит очень необычно.
— Ну ещё бы. Подобных людей сложно назвать обычными.
— Да, но... Как он умудрился спасти из горящего приюта целую дюжину детей? Все они не поместились бы под его плащом. А эта история с тайным венчанием отпрысков враждующих родов... Кейн ведь не был наделён церковным саном. Он был лишь наёмником, хоть и благородным. Да и причина его казни оставляет много вопросов. Убийство известного насильника, пусть и на запрещённой законом дуэли — такое вряд ли карается смертью, особенно учитывая былые заслуги.
— Твоё неверие печалит.
— Нет, не то, чтобы я не верил, но...
— Душа этого благородного воина теперь часть меня. И, поверь, ей сейчас больно.
Волдо собирался сказать ещё что-то, но, поразмыслив передумал и молча уставился на огонь.
— Ладно, хватит на сегодня историй. Я спать. Дежуришь первым.
День выдался не из лёгких, дорога была утомительной, так что сон накрыл меня почти сразу, как только голова коснулась войлочной скрутки. Рядом лежал фламберг в ножнах, ладонь нащупала его оплетённую кожей рукоять, и я провалился в царство Морфея, сладко, как невинное дитя, обнимающее любимую куклу. Мне снился огонь. Я шагал по улицам пылающего города, мимо проносились вопящие люди, и мой меч раз за разом прерывал их крик. Кровь брызгала на горячий камень, на алые брёвна, шипела, превращаясь в пар. На фоне багряного неба высился силуэт колокольни с огромным колоколом, раскачивающимся сам-собою и оглашающим всё вокруг жутким звоном. Я шёл туда. Не знаю зачем. Этот звон будто вёл меня, направлял... А потом он вдруг превратился в голос. «Кол!» — прогудел голос, пробирая до самых костей. — «Кол! Проснитесь!».
— Да проснитесь же!
