Ида прекрасно понимала, какая из двух возможностей ее устраивает больше, но когда дело дошло до доказательства связей на стороне, ничего не нашлось. Намек Клары во вчерашнем разговоре по телефону на то, что Ева Крюгер, возможно, не только шеф-повар, но и любовница Алана, был первой трещиной на безупречном фасаде его репутации. Ида мысленно отметила, что утром надо будет заглянуть на кухню и поговорить с Евой Крюгер. Нельзя упускать этот шанс.
Ида зевнула: физическая усталость все-таки давала себя знать, хотя мысли тревожно метались. Она встала, потянулась и подошла к кровати, чтобы положить досье Мэрион Хорн на место. Когда она укладывала папку в чемодан, рука наткнулась на лежащую на дне коробочку. Это был маленький кожаный футляр, в котором хранился медальон ее бабушки. Медленно, как бы нехотя, Ида вытащила коробочку из-под уложенного поверх белья. Несколько мгновений она смотрела на нее, бережно держа на ладони, потом, не устояв, нажала на защелку замка. Крышка открылась, и Ида вынула лежащий внутри золотой медальон.
В свете лампы медальон отливал ярким теплым блеском. Ида провела по нему пальцами, восхищаясь искусной работой: золото казалось мягким на ощупь. Медальону было более ста лет, и он был слишком большим и массивным для того, чтобы соответствовать современным вкусам. Кроме того, гравер с типично викторианской чрезмерностью покрыл каждый миллиметр поверхности листьями, цветами, стеблями и абстрактными извилинами. В сравнении с чистыми, сдержанными линиями стеклянных изделий Иды, медальон выглядел чересчур разукрашенным, даже нелепым, но все равно ей нравился творческий энтузиазм безвестного мастера викторианской эпохи. До того как Ида согласилась принять участие в авантюрной затее Пола, она носила медальон каждый день, и сейчас ей недоставало привычного ощущения его тяжести на шее.
Она провела ногтем вдоль почти незаметного шва, соединяющего половинки медальона, и он раскрылся. Внутри были две побледневшие от времени черно-белые фотографии: женщины с левой стороны и мужчины с правой. Из груди Иды вырвался непроизвольный короткий вздох. Ее родители. Ее настоящие мать и отец.
Она молча смотрела на фотографии, охваченная знакомым чувством: смесь сожаления и смущения, слегка приправленная злостью. Ее психиатр провел несколько месяцев, пытаясь убедить ее, что эта злость — вполне здоровая, понятная реакция в подобных обстоятельствах. Разум говорил Иде, что следует принять точку зрения психиатра. Но эмоционально ей все еще было нелегко признать, что она не отвечает за грехи своих родителей.
Ида закрыла медальон, положила в футляр и убрала поглубже на дно чемодана. Неужели она так никогда и не избавится от этой дурацкой сентиментальности? Довольно! Слишком много лет провела она в борьбе со своим прошлым. Соглашаясь на эту авантюру, она решила, что в ее жизни больше не будет места для ностальгии.
Хватит ходить вокруг да около, сказала себе Ида. Алан сейчас в Таллахасси. Ты три месяца разрабатывала план проникновения в его дом. Ты вытерпела шесть недель в обществе Пола. Не пора ли воспользоваться отсутствием Алана и осмотреть его комнату?
Ответ был очевиден. Другого шанса исследовать спальню Алана может и не быть. А так как этот дом последние пять лет является главной резиденцией Алана, не исключено, что в спальне ей удастся найти какие-нибудь интересные бумаги. Интересные для нее. Ее план расстроить избирательную кампанию Алана пока еще представлял собой лишь неясный набросок, который предстояло наполнить конкретными деталями. И за все это время она не продвинулась ни на шаг. У нее нет ничего, кроме безумной решимости, с которой она собралась обнажить перед населением Флориды преступную сущность этого человека. Настало время найти хоть сколько-нибудь прочную опору для своей конструкции.
Этические аспекты плана волновали Иду меньше всего. Не желая больше терять ни минуты, она положила в карман ключ от входной двери флигеля и, стараясь не шуметь, прошла через холл. Храп Пола на мгновение прекратился, затем возобновился в том же ритме. Пожалуй, он пришел бы в ярость, если бы узнал, что храпит столь неромантично, с усмешкой подумала Ида. Храп, разумеется, никак не соответствовал его представлению о себе как об утонченном любовнике и светском мужчине.
Ида повернула фарфоровую дверную ручку, расписанную раковинами и морскими звездами. Тот, кто декорировал предназначенный для гостей флигель, определенно был помешан на морских мотивах. Эта цепкость взгляда, подмечающего все вокруг, порой мешала Иде, ей даже хотелось, чтобы зрительная память хранила поменьше подробностей. Но прошедшее всегда вспоминалось ей в мельчайших, болезненно точных деталях…
Дверь беззвучно открылась. Вымощенная дорожка, ведущая от флигеля к главному дому, была освещена высокими фонарями, укрытыми среди листвы. Их тусклый свет не мешал спать, но был достаточно ярок, чтобы освещать дорогу. Все удобства для гостей-взломщиков, язвительно усмехнулась Ида, пытаясь не обращать внимания на легкий укол совести, возникший так некстати.
