Корнилов с его утончённой европейской внешностью и манерами всё же был в первую очередь начальником, этаким эстетом и барином, хоть и хорошим, добрым и благородным, но – барином. Владимир Алексеевич имел более широкое специальное образование, чем Нахимов, хоть и не проявил себя таким блистательным флотоводцем, как его друг Нахимов. Административных способностей для управления большим флотом и его хозяйственной организации у Корнилова имелось больше, чем у Павла Степановича, и Нахимов это вполне сознавал. Имея служебное и возрастное старшинство, Павел Степанович без малейших колебаний согласился в сентябре 1854 года, чтобы начальствовал в городе не он, а Корнилов…
Начальник штаба Черноморского флота вице-адмирал Корнилов в эти тревожные после неудачного Альминского сражения дни, полные слухов и догадок, вполне естественно выдвинулся на лидирующее положение в сложной иерархии руководства города, порта и флота. После тяжёлого разговора с Меншиковым, который неожиданно вывел войска из города и потребовал от Корнилова затопления кораблей в бухте, Владимир Алексеевич в своём доме, в его большей половине, отданной под штаб, созвал Военный совет. На совещание он пригласил военное руководство города, адмиралов и командиров боевых кораблей.
Приглашение Корнилова приняли все, хотя и не обошлось без ворчания старых адмиралов: мол, Нахимов как начальник эскадры при равных воинских званиях по возрасту, поди, постарше будет, ему и созывать совет. Однако пришли все, и Павел Степанович – первым. Все разместились в большой просторной комнате. Как и принято: вице-адмиралы и генералы расположились в первом ряду, контр-адмиралы – за ними, во втором, а офицеры рангом пониже заняли стулья задних рядов. Кому мест не хватило, расположились позади кресел и стульев у стены. Не пришедший на совет Меншиков прислал вместо себя своего адъютанта, который, несколько опоздав, расположился на заднем ряду. Он, развалившись, со скучающим видом сидел на стуле, высокомерно поглядывая на прочих посетителей.
Сам хозяин дома находился за столом, накрытым бархатной скатертью тёмно-малинового цвета, на котором в окружении нескольких стаканов стоял кувшин с нанесённым у верхнего края замысловатым орнаментом, в котором была налита вода.
Словно предчувствуя исторический момент, не сговариваясь, офицеры сняли повседневные мундиры с погонами и, идя на совещание, облачились в недавно введённые парадные с золотыми эполетами на плечах. Грудь каждого, особенно адмиралов, была увешена наградами и регалиями.
Солнечные лучи, проникая сквозь широкие окна зала (когда-то здесь была гостиная), высвечивали сосредоточенные лица офицеров; блестело золото на погонах, и время от времени вспыхивали лучики, отражавшиеся от многочисленных орденов на груди старых адмиралов. В комнате было по-утреннему прохладно и непривычно тихо.
Корнилов встал. Прикрыв рукой глаза от солнечных лучей, бьющих из окна прямо в лицо, он сделал шаг в сторону и пристально оглядел всех присутствующих. От обилия подсвеченных солнечным светом золотых эполет зарябило в глазах, от тревожных взглядов офицеров гулко заколотилось сердце. Горло перехватил спазм, и тут Корнилов почувствовал, как внутри него какая-то подленькая мыслишка скрипучим и неприятным голосом, так похожим на голос командующего войсками и флотом князя Меншикова, зашептала: «Топи свои корабли на рейде, адмирал! Топи! Приказываю. Ах, не можешь, – и внутренний голос захихикал, – тогда передай свою должность начальника штаба Нахимову и немедля отправляйся в Николаев, к своей семье!»
Словно от зубной боли, Корнилов скривился. Именно эти слова с издёвкой давеча ему сказал Меншиков. Князь намекал на досрочную отправку Корниловым своей семьи из Севастополя в Николаев.
Перед глазами возникло хмурое лицо князя.
…В тот роковой день, 8 сентября, услышав приглушённые расстоянием залпы множества орудий со стороны Альминской долины, он вместе с подполковником Тотлебеном в сопровождении двух казаков верхом помчался в ту сторону. К их прибытию скоротечное сражение закончилось. Им навстречу шли мрачные полки, один вид которых говорил о результате битвы: лица солдат были грустными и печальными.
Сидящего верхом на коне Меншикова в короткой шинели из солдатского серого сукна, сумрачного и злого, Корнилов встретил среди отступающих. Князь в это время разговаривал со своим адъютантом, штаб-ротмистром Грейгом, лошадь которого стояла рядом и временами взбрыкивала, чем, видимо, сильно раздражала светлейшего князя: командующий был более чем раздражён. До Корнилова донеслась фраза Меншикова: «Да-да, так и извольте доложить государю, что сами видите. И отправляйтесь в Петербург немедля». Командующий передал Грейгу пакет, облепленный сургучом.
Пришпорив коня, Грейг покинул князя. Проезжая мимо вновь прибывших и приветствуя их, ротмистр натянул узду, придерживая коня:
– Слышали, поди, ваше превосходительство… А что говорить императору, коль спросит, а?
– Скажите государю всё и по возможности честно, ротмистр. Честь России поставлена на карту…
Грейг недовольно буркнул:
